Жатва

- Они пытались, мэм, - отвечал Битцер, - но из этого как будто ничего не вышло.

- Я, разумеется, не могу считать себя сведущей в такого рода делах, с достоинством сказала миссис Спарсит, - ибо мне суждено было вращаться в совсем иных сферах. Тем более что мистер Спарсит, будучи из Паулеров, тоже не имел ничего общего с подобными раздорами. Но одно я знаю, и знаю твердо: этих людей надо укротить, и давно пора это сделать, раз и навсегда.

- Верно, мэм, - почтительно поддакнул Битцер, не скрывая действия, какое оказывали на него непререкаемые вещания миссис Спарсит. - Яснее и сказать нельзя - что правда, то правда.

Так как доверительные беседы между ним и миссис Спарсит обычно происходили во время ее вечернего чаепития и он уже успел догадаться по ее глазам, что она намерена задать ему вопрос, то он не уходил, а передвигал с места на место линейки, чернильницы и прочее, пока она, поглядывая в открытое окно, прихлебывала чай.

- Очень занятой был день, Битцер? - спросила миссис Спарсит.

- Не сказать, чтобы очень, миледи. Как обыкновенно. - Время от времени, разговаривая с ней, Битцер заменял обращение "мэм" более церемонным "миледи", как бы невольно отдавая должное личным качествам миссис Спарсит и ее наследственному праву на всяческое уважение.

- Все клерки, - продолжала миссис Спарсит, осторожно стряхивая невидимую крошку намазанного маслом хлеба с левой митенки, - разумеется, добросовестны, пунктуальны и прилежны?

- Да, мэм, пожалуй, что так. Все, кроме одного, конечно.

Он отправлял в банке почетную должность главного шпиона и доносчика, и за эти добровольные услуги, помимо причитающегося ему жалования, получал на рождество наградные. Битцер с годами превратился в необыкновенно трезвого, осмотрительного, благоразумного молодого человека, который не мог не преуспеть в жизни. Духовный механизм его работал так исправно и точно, что он не знал ни чувств, ни страстей. Все его поступки были итогом самых тонких и хладнокровных расчетов; недаром миссис Спарсит всегда говорила, что еще не встречала молодого человека столь твердых принципов. Удостоверившись после смерти отца, что мать его имеет право на призрение * в Кокстауне, сей многообещающий юный экономист весьма ревностно и принципиально стал на защиту этого ее права, вследствие чего она очутилась в работном доме *, где и пребывала поныне. Впрочем, надо отдать ему должное - она получала от него ежегодный дар в виде полуфунта чаю, что, несомненно, было слабостью с его стороны: во-первых, любые дары неизбежно ведут к пауперизации одаряемого; и, во-вторых, единственный разумный способ распорядиться этим товаром заключался в том, чтобы купить его как можно дешевле, а продать как можно дороже; ибо ученые с полной ясностью доказали, что это и есть весь долг каждого человека *, - не какая-то часть его долга, а весь целиком.

- Пожалуй, что все, мэм. Кроме одного, конечно, - повторил Битцер.

- А-а! - протянула миссис Спарсит, помотав головой над чашкой чаю и отхлебывая большой глоток.

- Мистер Томас, мэм, - сомнителен он мне очень. Мне, мэм, не нравится, как он себя ведет.

- Битцер, - предостерегающим тоном сказала миссис Спарсит, - вы не помните, говорила я вам что-нибудь относительно имен?

- Виноват, мэм. Это верно. Вы сказали, что не любите, когда называют имена и что вообще лучше обходиться без них.

- Прошу вас не забывать, что я здесь в должности, - торжественно сказала миссис Спарсит. - Я облечена доверием, Битцер, доверием мистера Баундерби. Пусть в прошлом ни он, ни я не могли бы и помыслить о том, что он некогда станет моим принципалом и назначит мне ежегодную премию, - я все же обязана видеть его в этом свете. Мистер Баундерби всегда с таким глубоким почтением относился к моему общественному рангу и родственным связям, что лучшего я и ожидать не могла.

Напротив, действительность превзошла все мои ожидания. За это я должна быть преданной ему до конца. И я не считаю, не буду считать, не могу считать, - продолжала миссис Спарсит, выпуская весь свой запас нравственных правил и понятий о чести, - что я предана ему до конца, ежели я позволю, чтобы под этим кровом упоминались имена, которые, к несчастью, к величайшему несчастью - это бесспорно, - имеют касательство к нему.

Битцер опять стукнул себя костяшками по лбу и опять попросил извинить его.

- Да, Битцер, - заключила миссис Спарсит, - ежели вы скажете - одна личность, я вас слушаю; скажете мистер Томас - не взыщите.

- Конечно, мэм, кроме одной личности, - поправился Битцер.

- А-а! - повторила свой возглас миссис Спарсит, так же помотав головой над чашкой чаю и отпивая большой глоток, словно хотела подчеркнуть, что разговор возобновляется с той точки, на которой он прервался.

- Одна личность, мэм, - подхватил Битцер, - с самого того дня, когда она в первый раз вошла в нашу контору, повела себя не так, как надо. Это беспутный, расточительный лентяй. Он даром чужой хлеб ест. И не ел бы, мэм, не будь ему кое-кто родня и друг.

- А-а! - вздохнула миссис Спарсит, опять с грустью покачав головой.