Желание и наслаждение. Эротические мемуары заключенного

Вдруг с двери в клетку сбили замок, дверь распахнулась, и толпа взломщиков ринулась вовнутрь, набросилась на насильника с самодельными ножами. Он завизжал, точно недорезанная свинья. Его стали колотить палками. Брызнула кровь, перепачкав даже нас, сидевших в другом конце клетки. Разъяренная толпа напоминала варварскую орду. Трус на трусе сидит и трусом погоняет! Убивают беззащитного человека!

Насытив свою ярость, они пошли прочь. Вошли другие, чтобы излить свою жестокость и удовлетворить садистские наклонности, измываясь над простертым на полу телом. Увидев глубокую рану, я понял, что парню пришел конец.

Нет, это не было душевной травмой для меня. Я еще не такого насмотрелся, когда вел уроки в разных корпусах. Но грустно было осознавать, что и я – частица этого мира, которому неведомо прощение, да и любовь, пожалуй, тоже. Я больше так не мог. Не мой это путь. Единственная альтернатива для меня – давать уроки.

Когда вернулась охрана, я вышел из пятого корпуса. Охранник не обратил на меня ни малейшего внимания.

Глава 14

Француженка

Я стал вроде как директор школы при тюрьме города Сан-Паулу. Для меня, заключенного, это было большой честью и солидным повышением. До меня никто из заключенных такого не удостаивался.

Выдвинули меня представители Фонда поддержки трудящихся заключенных, которые несколько лет подряд готовили нас к преподавательской деятельности. Звали их Апаресиду и Зе Антониу. Один окончил факультет психологии, другой – философский факультет. Хорошие были люди. Они прошли по конкурсу на должность наблюдателей за учебным процессом и уже собирались уезжать. Поскольку на смену им никого не присылали, они решили, что более подходящей кандидатуры на их прежнюю должность, чем я, не найти. За три года я многому у них научился. Пришла пора применить полученные знания на практике.

Вначале было непросто, потому что я еще вел уроки истории для начинающих. Мне и в голову не приходило, как, оказывается, трудно координировать работу людей. Времени не хватало, опыта тоже. Зато было интересно. Положение у меня было завидным. Я ощущал себя почти свободным.

У меня нашелся помощник, учивший заключенных грамоте. Звали его Алешáндри. У него был пятилетний педагогический стаж. Единственной проблемой оказалась статья, по которой он был осужден – 213-я, изнасилование. Но он завоевал наше расположение своею мягкостью, многознанием и трудолюбием. Я координировал работу педагогов и руководил всей школой. Финансовая сторона меня не касалась.

Учителей было девятнадцать. Очень разные и довольно сложные люди. Я хорошо узнал своих коллег, с некоторыми даже подружился. Они всячески поддерживали меня в стремлении создать образцовую школу. Наблюдательница по имени Арлéте ежедневно приходила побеседовать с нами. Обязанности ее были многообразны – она координировала еще девять школ при других тюрьмах. Говорила, что питает к нам особую нежность. В других школах учителя были свободными, и только у нас – заключенными.

У нас был координатор от Фонда – он же один из руководителей профсоюза учителей. Он давал уроки в разных школах штата Сан-Паулу. На нас у него не хватало времени. Приходил он от раза к разу. Главной его обязанностью было обсуждение школьных проблем с заведующим воспитательным отделом и его помощниками. Поскольку он практически не занимался текущими делами, этим приходилось заниматься мне. Но, будучи заключенным, я не имел права оспаривать решения начальства. Это было против правил. Заключенный должен слушать и молчать. А порою нужно было спорить, защищать школу, дидактические методы и учителей.

Всячески сдерживая себя и вдохновляясь стремлением принести пользу школе, я добился введения новой штатной единицы – учителя-координатора. Он-то пользовался бы уважением и пониманием со стороны начальства.

Мы подготовили нескольких учителей. Арлете разрабатывала курсы и методику (она окончила факультет психологии и училась в аспирантуре) и предпринимала смелые эксперименты. Подход у нее был комплексным, методика – тщательно разработанной. Ведь здесь приходилось иметь дело со взрослыми, тем более с заключенными – а это не так просто. Дидактический материал был недостаточным, большинство классов плохо оборудовано. В школе, размещавшейся в восьмом корпусе, например, были протечки из канализационных труб. Вонь стояла нестерпимая. Но мы ходили туда, чтобы давать уроки, какими бы ни были условия. И это удавалось. Я старался провести мысль о нашей двойной ответственности. Во-первых, перед школой и перед Фондом (мы получали примерно 80 % минимального размера оплаты труда), а во-вторых, перед учениками – нашими товарищами по несчастью. Это этика. Еще я внушал, что раз уж мы тут живем, то наш долг – улучшать жилищные условия. Мы стремились каждого нашего товарища, которого извлекали из мрака невежества и безграмотности, привлечь к решению этих задач. Насилие, которым пронизан тюремный быт, – это плод невежества и отторжения от общества. Раз никто о нас не заботился, мы должны были позаботиться о себе сами. Нужно держаться вместе.