Женщина и война. Любовь, секс и насилие

В тылу же, вдали от пушечной канонады, одинокие женщины охотно сожительствовали с военнослужащими рейха, приглашая их квартировать. Это позволяло прокормить детей, вести безбедную жизнь, сексуально полноценную (что тоже немаловажно), избежать биржи труда и приобрести покровительство сильного мужчины, о котором мечтает каждая женщина. Зачастую отношения становились семейными, и хотя гестапо не позволяло регистрировать брак с представителями низшей расы, на сожительство оно закрывало глаза. Однако произошло неожиданное.

В ставке Гитлера всполошились, когда, начиная с 1942 года, посыпались заявления немецких солдат, просящих разрешения зарегистрировать брак со славянками. Нечто подобное происходило в послевоенной Германии, когда неожиданная метаморфоза произошла с офицерами Красной армии (от ненависти до любви — один шаг, «ненавистники немцев» начали запрашивать разрешение на брак с немками, а в ряде случаев, когда подходило время демобилизации, дезертировали из армии).

Гитлер был в гневе. Но он ничего не мог поделать с восстанием детородных органов. 23 июля Мартин Борман, руководитель партийной канцелярии, отправил письмо Альберту Розенбергу, министру рейха по делам оккупированных восточных территорий, в котором сообщил:

«Фюрер желает, и я сообщаю вам об этом по его поручению, чтобы вы позаботились о соблюдении и проведении следующих принципов в оккупированных восточных областях:

Если женщины и девушки в занятых восточных областях делают аборты, то это для нас только к лучшему; немецкие юристы не должны ни в коем случае возражать против этого. По мнению фюрера, следует даже допустить торговлю противозачаточными средствами в занятых восточных областях, так как мы совершенно не заинтересованы в росте ненемецкого населения […]»[158]

Опоздал Мартин Борман с презервативами. Вопреки воле фюрера и партийных боссов, через год оккупации, в сентябре 1942-го, генерал-полковник Рудольф Шмидт, командующий 2-й танковой армией, отправил в ставку Гитлера донесение, что из 6 миллионов солдат, сражающихся на Восточном фронте, 3 миллиона имеют половые контакты с русскими женщинами. Полтора миллиона девушек забеременели — докладывал генерал — за год родилось около 750 тысяч мальчиков и столько же девочек. «Немецкие дети, — писал он, — могут улучшить демографическую ситуацию и компенсировать низкий уровень рождаемости в Германии, обусловленный войной и нехваткой мужчин»[159].

Сексуальный бунт не наносит вред государственным устоям. Армия не повиновалась строжайшему запрету на секс с «низшей расой». Восстание детородных органов не имело политической подоплеки, и вермахт смог на него решиться.

В Берлине к докладу генерал-полковника Шмидта отнеслись недоверчиво, и Альфред Розенберг организовал собственную проверку. Итоги оказались неутешительными. Розенберг доложил фюреру, что внебрачных детей «рождается меньше, но незначительно». Однако считая, что их немецкие отцы в случае гибели оставляют после себя полноценную замену, с целью упрощения будущей селекции он предложил присваивать новорождённым дополнительно к русскому имени немецкие имена — Фридрих или Луиза. Гитлер прислушался к его рекомендации и в октябре 1943-го распорядился систематизировать учёт младенцев с целью их последующей отправки в Германию. Но советские войска быстро продвигались на Запад, и до практической реализации дело не дошло.

Для Гиммлера, защитника «чистой расы», препятствовавшего любому половому контакту арийцев с «недочеловеками», как пощёчина, прозвучало сообщение на совещании военных юристов в мае 1943-го, что на Востоке почти каждый командир войск СС имеет половую связь с полькой или с женщиной какой-либо иной национальности[160].

Полтора миллиона «немчат», родившихся в 1942-м, — цифра внушительная. Если умножить её на три года оккупации, то на Востоке от немецких отцов (включая Прибалтику) родилось более 4 миллионов детей. Их матери, опасаясь репрессий и «пятна» на биографии ребёнка, не указывали национальность отцов (глава «Любовный роман с пленными»).

Такая же ситуация происходила в районах, в которых хозяйничали румыны. В Одессе мужчин призывного возраста осталось немного, в основном дезертиры (остальные эвакуировались вместе с армией). Немало женщин, оставшихся в расцвете лет без мужского внимания, разделили ложе с новыми хозяевами жизни. Автор свидетельствует: на Маразлиевской, 5, и через двадцать лет после окончания войны соседки в пылу коммунальной свары веселили мужскую половину двора, громогласно обвиняя друг друга в сожительстве с румынами.