Житие протопопа Аввакума, им самим написанное

И я толмачю архимариту Денису²⁰¹ стал говорить: «Говори, Денис, патриархам: апостолъ Павелъ пишетъ: “Таковъ нам подобаше архиерей: прѣподобенъ, незлобивъ”²⁰², и прочая. Авы, убивше человѣка неповинна, какъ литоргисать станете?» Такъ онѣ сѣли. И я, отшед ко дверям, да на бокъ повалился, а самъ говорю: «Посидите вы, а я полежу». Такъ онѣ смѣются: «Дуракъ-де протопоп-от, и патриарховъ не почитает». И я говорю: «Мы уроди Христа ради! Вы славни, мы же безчестни! Вы сильни, мы же немощни!»²⁰³

Потом паки ко мнѣ пришли власти и про «аллилуия» стали говорить со мною. И мнѣ Христос подалъ: Дионисиемъ Ареопагитом римскую ту блядь посрамил в них. И Евфимей, чюдовской келарь²⁰⁴, молылъ: «Правъ-де ты, нѣчева-де нам болыни тово говорить с тобою». И повели меня на чепь.

Потом полуголову царь прислал со стрельцами, и повезли меня на Воробьевы горы; тут же – священника Лазаря²⁰⁵ и старца Епифания²⁰⁶, обруганы и острижены, как и я был прежде. Поставили нас по разным дворам. Неотступно 20 человѣкъ стрельцов, да полуголова, да сотник над нами стояли: берегли, жаловали, и по ночам с огнем сидѣли, и на дворъ срать провожали. Помилуй их Христос! Прямые добрые стрельцы те люди, и дѣти таковы не будут, – мучатся туды жо, с нами возяся. Нужица-та какова прилунится, и онѣ всяко, миленькие, радѣютъ. Да што много разсуждать, у Спаса онѣ лутче чернъцовъ тѣхъ, которые клабуки-те рогатые ставцами-тѣми носятъ²⁰⁷. Полно онѣ, горюны, испиваютъ допьяна да матерны бранятся, а то бы онѣ и с мучениками равны были. Да што же дѣлать, и такъ их не покинетъ Богъ.

Таже нас перевезли на Ондрѣевъское подворье²⁰⁸. Тутъ приезжал ко мнѣ шпынять от Тайныхъ дѣлъ Дементей Башмаков; быт-то без царева вѣдома былъ, а опослѣ бывше у меня, сказал – по цареву велѣнию былъ. Всяко, бѣдные, умышляютъ, какъ бы им меня прельстить, да Богъ не выдастъ за молитвъ Прѣчистые Богородицы, она меня, помощница, обороняет от них.

А на Воробьевыхъ горах дьякъ конюшей Тимофей Марковъ²⁰⁹ от царя присылай и у всѣхъ былъ, – много кое-чево говоря, с криком розошлись и со стыромъ болшимъ. Я послѣ ево написал послание²¹⁰ и с сотником Иваном Лобковым к царю послалъ: кое о чем многонко поговоря, и благословение ему, и царице, и дѣтям приписалъ.

Потомъ, держав на Воробьевых горахъ, и на Ондрѣевскомъ подворье, и в Савине слободке²¹¹, к Николѣ на Угрѣшу перевезли. Тут голову Юрья Лутохина²¹² ко мнѣ опять царь присылалъ и за послание «спаси Богъ» с поклономъ большое сказал и, благословения себѣ и царицѣ и дѣтям прося, молитца о себѣ приказал.

Таже опять нас в Москву ввезли, на Никольское подворье, и взяли о правовѣрии еще скаски у насъ²¹³. Потом многажды ко мнѣ присыланы были Артемон и Дементий²¹⁴, ближние ево, и говорили царевым глаголомъ. «Протопопъ, вѣдаю-де я твое чистое и непорочное и богоподражателное житие, прошу-де благославения твоего с царицею и дѣтми, помолися о насъ», – кланяючися посланник говорит. Я-су и нынѣ по немъ тужу, силно мнѣ ево жаль. И паки он же: «Пожалуй-де, послушай меня, соединись со вселенъскими тѣми хотя чем небольшим!» И я говорю: «Аще мнѣ и умереть – со отступниками не соединюсь! Ты, реку, царь мой, а имъ какое дѣло до тебя? Потеряли, реку, своево царя латыши безвѣриемъ своим, да и тебя сюды приехали проглотить; не сведу рукъ с высоты, дондеже отдаст тебя мнѣ Богъ!»

И много тѣхъ присылок было. Говорено кое о чем не мало, – день Судный явитъ. Послѣднее слово реклъ: «Гдѣ ты ни будешь, не забывай нас в молитвах своих!» Я и нынѣ, грѣшной, елико могу, молюся о немъ. Аще и мучит мя, но царь бо то есть; бывало время, и впрямь добръ до нас бывалъ. До Никона-злодѣя, прежде мору, х Казанъской пришедъ, у руки мы были, яйцами нас дѣлилъ; и сынъ мой Иванъ, маленекъ еще был, и не прилунился подле меня, а онъ, государь, знает гораздо ево, послалъ брата моево роднова сыскивать робенка, а самъ долго стоя ждалъ, докамѣстъ братъ на улице робенъка сыскалъ. Руку ему даетъ целовать, и робенок глупъ, не смыслитъ, видиъ, что не поп, такъ не хочетъ целовать. И государь самъ руку к губамъ робенку принес, два яйца ему далъ и погладил по голове. Ино-су и сие нам надобе не забывать, не от царя намъ мука сия, но грѣхъ ради нашихъ от Бога дьяволу попущено озлобити нас, да же, искусяся нынѣ, вечнаго искушения уйдемъ. Слава Богу о всемъ!

Таже братию, Лазаря и старца, казня, вырѣзавъ языки, а меня и Никифора-протопопа²¹⁵ не казня, сослали нас в Пустозерье²¹⁶.

А двоихъ сыновъ моихъ, Ивана и Прокопья, оставили на Москвѣ за поруками; и онѣ, бѣдные, мучились годы с три, уклонялся от смерти властелинскова навѣта, гдѣ день, гдѣ ночь, – никто держать не смѣетъ, – и кое-какъ на Мезень к матери прибрели. Не пожили и з годъ – ано и в землю попали²¹⁷. Да пускай, лутче пустые бродни, чем по улицам бродить. Я безпрестанно Бога о том молю: «Господи, аще хотимъ, аще и не хотим, спаси нас!» И Господь и промышляетъ о нашемъ спасении помаленку; пускай потерпимъ токо, а то пригодится нѣ въ кую пору; тогда слюбится, какъ время будет.