Житие святого Северина

Не только в обоих Нориках не спали в ту ночь люди. Тревога охватила землю ругов — хозяев противолежащей остатку Прибрежного Норика части северного берега Данубия. Собственно говоря, их земля — Ругиланд — вместе с упомянутым остатком является ныне Тульнским полем, этаким раздутием узкой трубы Дунайской долины, окаймлённым с севера и юга полукольцами горушек и холмов, но, в отличие от южного берега, в империю никогда не входила, была южной частью Богемии, названной так по исчезнувшему уже кельтскому племени бойев. Так что география — географией, а история — историей, но и наоборот тоже — географическая целостность не может не привести к некой общности судьбы населявших эту целостность людей, как бы различны они ни были по крови, языку и истории своего здесь появления.

И потому в Ругиланде тоже чувствовали, что этот день — переломный, что ненадёжным стало само существование народа ругов, видевшего за последние три века и особенно в последние десятилетия немало горя и крови.

Тревожно было во многих городах Италии, и сам Одоакр был в тот день мрачнее обычного.

Зато в землях алеманнов — выше по южному берегу Данубия, отделённых от остатка Римского Прибрежного Норика рекой Эннс, и в землях герулов, обитавших северо-восточнее Ругиланда, чувствовалось радостное оживление, тоже, впрочем, тревожное.

Нелёгким делом было в ту пору распространение вестей, странным показалось бы постороннему наблюдателю одновременное возбуждение многих десятков тысяч людей на протяжении сотен миль, если бы он не знал, что этого дня ждали уже три года — одни с бессильной тоской, другие — с надеждой. Этот день должен был стать последним в земной жизни человека, известного на берегах Данубия и в ряде других земель как святой Северин.

Без года тридцать лет гремело это имя среди римлян и варваров, кафоликов и ариан, обретая всё большую известность. Творимые Северином чудеса и исцеления были известны столь широко, что даже из Италии шли через альпийские перевалы к нему на исцеление и для благочестивых бесед больные и паломники. Король ругов Фева, подобно своему покойному отцу Флакцитею, считал свой народ и себя лично обязанными вечной признательностью святому и оберегал оружием и доблестью своих воинов прилегающую с юга к Данубию против Ругиланда римскую (она же — норикская) землю, взимая за то, впрочем, некую плату. Властелин Италии Одоакр считал своё возвышение прямым следствием встречи с Северином.

Король алеманнов, свирепый Гибульд, до сих пор не понимал, как вышло, что по единому слову Северина он отпустил без выкупа всех до единого римлян-пленников. Можно было, поразмыслив, понять причины страшного разгрома под Батависом, неудачи под стенами Лавриака, но откуда взялся этот небывалый доселе леденящий страх при встрече с Северином?! Ему, доблестью в битвах не раз подтверждавшему право своё на господство над своим народом, было ведомо, что такое страх, и он успешно ломал его, был господином своих дел и мыслей, а тут что-то неведомое скрутило ему душу… Нет, тут не обошлось без Бога, хотя никто не может объяснить Гибульду, зачем Богу это потребовалось… Зато теперь, когда Северина не станет, когда придётся иметь дело только с заставами ругов на норикском берегу Эннса… Правда, руги и сами по себе противник достаточно серьёзный, но их сила — земная, привычная…

Примерно то же самое было надеждой в герульских землях, где немалую часть потерь в схватках с ругами приписывали севериновой защите своих союзников перед севериновым богом (эти варвары были ещё слишком дики, чтобы воспринять крещение, но в силе данного святого и силе подпирающего эту силу бога были вполне убеждены)…

До сих пор болезни и голод, полчища врагов и самая смерть — всё отступало перед этим прямым, как копьё, и столь же худым человеком, зимой и летом ходившим в одной власянице и босиком, никогда не покрывавшим голову даже капюшоном той же власяницы.