Живой меч или Этюд о Счастье. Жизнь и смерть гражданина Сен-Жюста

Две пары глаз встречаются друг с другом – пустые и равнодушные. Палач отмечает небритые щеки, низкий лоб, полуоткрытый сопящий рот, мясистый нос с волосатыми ноздрями, отсутствие какого-либо человеческого чувства на лице этого истинного представителя четвертого сословия. Высоченный Шарль Анрио кладет свою руку на плечо невысокого номера первого и чуть разворачивает его лицом к поворотной доске. Теперь очередь за вами, помощники-патриоты. Вперед! – время не терпит.

Шаг-другой… На третьем человек упирается в свое последнее деревянное ложе, еще стоящее вертикально, а два «ассистента» не дают ему сделать шаг в сторону. И вот пока осужденный пытается поднять голову и посмотреть на нависающий над ним нож, помощники хватаются за кожаные ремни, свисающие с обеих сторон доски.

Быстрей, еще быстрей! Два ремня слева, два ремня справа, – это выходит четыре. Верхняя пара закидывается за спину и завязывается за плечами. Поспешите, патриоты! Один «ассистент» работает с верхней частью тела, второй трудится над ногами – их тоже надо стянуть покрепче.

«Клиент» трепещет под ремнями, должно быть, от боли, – эти узкие полоски кожи сильно врезаются в тело. Но уже поздно кричать или что-то говорить: оба патриота – и Ларивьер и Граммон – опрокидывают поворотную доску, – она глухо стукает об основание гильотины, и одним неуловимым движением двигают ее вперед.

Сансон делает шаг к правой балке блока и твердой уверенной рукой берется за рычаг. Теперь гильотина видна ему с обеих сторон, как бы в разрезе.

Здесь, с этой стороны станка торчат ноги, там – голова. Она высовывается по ту сторону гильотины и уже по ту сторону жизни.

Гудение толпы внизу и невнятный говор осужденных не заглушают лихорадочного сопения осужденного, пока его привязывают к роковой доске, его придыхающий ох, пока он совершает поворот вместе с доской, и, наконец, его сдавленный всхлип, когда на его шею опускается ошейник, и он в этот момент невольно приоткрывает глаза и видит всего в паре футов от своего лица небольшую корзину под люнетом, в которую – он понимает! – должна сейчас упасть его голова.

Вскидывает руку начальник конвоя, повинуясь этому сигналу, грохочут барабаны, и в ту же секунду Сансон нажимает на рычаг. Он еще слышит вскрик казнимого в тот момент, когда нож идет вниз, но вот уже скрежещущий звук сменяется глухим ударом, – и дело сделано, счет открыт.

– Первый готов, – бормочет Граммон, бросаясь к доске и хватаясь за ремни, стягивающие теперь уже мертвое, но еще трепещущее тело.

В несколько взмахов рук помощники освобождают труп от ремней, и Шарль Анрио видит, как Ларивьер хватает судорожно дернувшиеся вверх ноги. Граммону менее удобно – он держит тело за руки, и кровь, все еще вырывающаяся фонтаном из перерубленной шеи, попадает ему на сапоги, а маленькие брызги – даже на видавшую виды шерстяную карманьолу. Впрочем, она у него красная (надо думать, не без умысла), и пятна крови будут не так заметны. Но обольщаться не стоит – после обслуживания такой «охапки» редко кому из команды Сансона удается не перепачкаться.

Держа еще дергающийся труп за руки и за ноги, помощники-патриоты оттаскивают его в сторону. Для того чтобы опустить тело в один из больших продолговатых ящиков из необструганных досок, заменяющих революционному правосудию гробы, Ларивьеру и Граммону достаточно сделать два шага, и они делают их не торопясь, не поднимая труп и почти волоча его по помосту.

В этот момент к поднятой одновременно со снятием первого тела гильотинной доске уже прижимается грудью номер второй. Сансон, следивший глазами за укладкой «отработанного материала» и прикидывавший в уме, хватит ли им на сегодня ящиков, частью грудой лежащих на самой верхней платформе гильотины, а частью наваленных справа от эшафота прямо на земле (уже сейчас ясно, что даже если укладывать тела по двое, что команда Сансона стала делать лишь недавно, потребуется не менее тридцати ящиков), – не успевает рассмотреть лицо второго номера. Шарль Анрио поворачивает голову к люнету, когда доска уже опускается, и видит только густые темные волосы с проседью на затылке «обрабатываемого». Точнее, «обрабатываемой», потому что это женщина.

«Так – женщина после мужчины… Так и должно быть – идут как в паре… Дело пойдет», – удовлетворенно отмечает про себя Шарль Анрио, автоматически нажимая на рычаг. Начинающий зарождаться пронзительный женский крик обрывается с глухим стуком и каким-то странным причмокиванием. Это тугая красная струя, с тихим свистом вырвавшаяся из артерии, хлещет на наружную нижнюю часть эшафота.

Но крови пока еще немного. Нет пока надобности в очистке доски и ошейника. Собственно, их требуется очищать после каждой отсекаемой головы, – и это правильно, – иначе по эшафоту невозможно будет ходить. Но слишком велика сейчас «охапка» и слишком торопится команда Сансона, чтобы следовать установленному распорядку.