Жизнь и труды Пушкина. Лучшая биография поэта

Горишь ли ты, лампада наша,

Подруга бдений и пиров?

Кипишь ли ты, златая чаша,

В руках веселых остряков?

Все те же ль вы, друзья веселья,

Друзья Киприды и стихов?

Часы любви, часы похмелья

По-прежнему ль летят на зов

Свободы, лени и безделья?

В изгнанье скучном, каждый час

Горя завистливым желаньем,

Я к вам лечу воспоминаньем,

Воображаю, вижу вас.

Вот он, приют гостеприимный,

. . . .

Где своенравный произвол

Менял бутылки, разговоры,

Рассказы, песня шалуна,

И разгорались наши споры

От искр и шуток, и вина.

Я слышу, верные поэты,

Ваш очарованный язык…

Налейте мне вина кометы!

Желай мне здравия, калмык!

После этого уклончивого письма в прозе и стихах обстоятельства переменились. Н. И. Г[неди]ч был отстранен от издания, Я. Н. Т[олст]ой сам отказался от него; оставался Н. В. Всеволожский и 30 подписчиков. В отношении первого Пушкин опять пишет к Б[естужеву] из Одессы от 24 июня 1824 г.: «Кончу дружеской комиссией. Постарайся видеть Н. Все[воложско]го, лучшего из минувших друзей моей минутной молодости. Напомни этому милому… эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец. Оный Пушкин продал ему когда-то собрание своих стихотворений за 1000 руб. ассигнациями. Ныне за ту же цену хочет у него купить их. Согласится ли Аристип В[севолодович]? Я бы в придачу предложил ему дружбу, mats il Га depuis longtemps, d’ailleurs cela ne fait que 1000 roubles. [121]  Покажи ему мое письмо». Совсем другой тон является в письме Пушкина к брату из Кишинева от 4 сентября 1823 г. о том же предмете. Вот с какой заботливостию выражается он, когда говорит от сердца и, что называется, с глазу на глаз: «Теперь, моя радость, поговорю о себе. Явись от меня к Н. Все[воложско]му – и скажи ему, чтоб он, ради Христа, погодил продавать мои стихотворения до будущего года. Если же они проданы, явись с той же просьбой к покупщику. Ветреность моя и ветреность моих товарищей наделала мне беды. Около 40 билетов розданы. Само по себе разумеется, что за них я буду должен заплатить. В послании «К Овидию» перемени таким образом:

Ты сам дивись, Назон, дивись судьбе превратной,

Ты, с юных лет презрев волненья жизни ратной,

Привыкнул…

Кстати об стихах. То, что я читал из «Шильонского узника», – прелесть. С нетерпением ожидаю успеха «Орлеанской девы». Но актеры, актеры! Пятистопные стихи без рифмы требуют совершенно новой декламации… Трагедия будет сыграна тоном «Смерти Роллы». Что сделает великолепная Семенова, окруженная так, как она окружена… Боюсь! Не забудь уведомить меня об этом и возьми от Жуковского билет для первого представления на мое имя…» Наконец, только 14 марта 1825 года пришло известие в Михайловское, где тогда жил поэт, о том, что рукопись наконец выручена, и надо видеть при этом восторг Пушкина. Вот в каком духе отвечает он брату своему: «Брат! Обнимаю тебя и падаю до ног. Обнимаю также и Александра Все[воложско]го. Перешли же мне проклятую мою рукопись и давай уничтожать, переписывать и издавать. Как жаль, что тебя со мною не будет! Дело бы пошло скорее и лучше. Дельвига жду, хоть он и не поможет: у него твой вкус, да не твой почерк. Элегии мои переписаны, потом послания, потом смесь, потом благословясь (и в цензуру).

Душа моя! Горчицы, рому; что-нибудь в уксусе, да книг: Conversations de Byron, Memoires de Fouche, «Талию», «Старину», да Sismondi (Litterature) да Schlegel (dramaturgic), если есть у St. Florent. [122]  Хотел бы я также иметь новое издание: «Собрание русских стихотворений» – да дорого, 75 р. … Посмотри, однако ж.