Жизнь лондонского дна в Викторианскую эпоху. Подлинные истории, рассказанные нищими, ворами и продажными женщинами

«Если верить ее собственным словам, она родилась в одном из южных департаментов страны. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, в их края приехал представитель какого-то английского торговца людьми и предложил Аниль покинуть родину и уехать в Англию, где, как он сказал, был высокий спрос на женскую домашнюю прислугу, и на другом берегу Ла-Манша за это платили гораздо больше. Это предложение поддержали родители, и сама девушка приняла его с большой охотой. Вскоре после этого она в компании нескольких других девушек — все они были точно так же обмануты — уже покидала берега своей родины ради сомнительного будущего в стране, с языком которой они не были даже отдаленно знакомы. По приезде в Англию вскоре состоялось их падение, и на протяжении нескольких лет они продолжали обогащать владельцев дома, в котором жили. Все это время они отсылали небольшие суммы денег своим семьям за границу, и те существовали на доходы от бесчестья своих дочерей и радовались такой неожиданной удаче. Через некоторое время Аниль осталась брошенной на произвол судьбы и стала сама себя содержать. Будучи утонченной и ранимой по натуре, она остро чувствовала свое положение, которое повергало ее в печаль, доходящую почти до ипохондрии, и, хотя она была очень миловидной девушкой, это стало серьезным препятствием на ее пути к успеху. Она не умела изображать неискренний смех или бездумно улыбаться, как ее временные компаньонки, и разум ее расстраивался с каждым днем все больше и больше, пока она не обнаружила, что не может думать о том, чтобы попытаться сбросить болезненное состояние, которое овладело ее душой. В конце концов она стала жертвой инфекционной болезни, которая в конечном итоге сделала необходимым ее помещение в больницу. Когда она там оказалась, выяснилось, что болезнь неизлечима; ей была сделана операция, но безуспешно. Она переносила свою болезнь с детским нетерпением, постоянно желая ее конца, и часто умоляла меня со слезами на глазах привлечь на помощь науку и положить конец ее страданию. Однажды днем я как обычно пришел осмотреть ее. Как только меня увидела, она воскликнула: «А я сегодня веселая! Может быть, я не выздоровлю, но я не страдаю от боли». Но ее вид противоречил словам: ее лицо ужасно осунулось, глаза были сухими и красными и почти исчезли в глазных впадинах, а общий вид указывал на приближение конца, который она столь упорно звала. Размотав бинты, я приступил к осмотру; и тогда с ней произошла необычная перемена, и я понял, что ее смерть близка. Ее мысли блуждали, и она стала возбужденно и бурно говорить на своем родном языке. Через некоторое время она воскликнула: «Я не знаю, где я. Все кончено». Выражение сильного страдания исказило черты ее изможденного лица. «Я больше не могу, — вскричала она и после небольшой паузы добавила жалобным голосом: — Я умираю».

Ее душа неосязаемо выскользнула, и передо мной оказалось бездыханное тело». В дополнение к этим словам я привожу выразительный отрывок из одной старинной книги: «Есть также женщины (как перелетные птицы), которым не сидится на одном месте, которые через некоторое время перебираются из Сент-Джеймса и Марилебона в Ковент-Гарден, затем на Стрэнд, а оттуда в Сен-Жиль и Уоппинг. Оттуда они часто уезжают еще дальше, даже в Новый Южный Уэльс. Некоторые из них возвращаются через семь лет, некоторые через четырнадцать, а некоторые не возвращаются никогда. Во время своего пребывания здесь они, как птицы, вьют себе гнезда, некоторые повыше, другие пониже. Поначалу они обычно устраивают их на втором этаже, затем на третьем, а потом на чердаке или в мансарде, где они привыкают к свежему воздуху и начинают вести ночной образ жизни. И по мере того как их цена падает, их скитания учащаются, и многие из них умирают, простудившись в ненастье, а другие бегут за границу».

Женщины, живущие уединенно в частных домах и апартаментах