Жизнь на палубе и на берегу (повседневная жизнь моряков русского парусного флота)

Город стоит на краю империи и весь наполнен такими офицерами, из коих самая наибольшая часть тут родилась, выросла, состарилась и передала своим детям то же, что получила от отцов и дедов, те же привычки и те же обыкновения. Это одно отдельное семейство, которое или живет в море или в Севастополе, ничто к нему не входит и ничто не изменяется…

Пьянства вовсе нет, но нетрезвость бывает. В здешнем клубе случается, что во время бала офицер выпьет, нашумит и сделает даме дерзость. В таких случаях обыкновенно поступают так: позовут ружейных, которые для бала всегда особенно наряжаются, возьмут офицера, что без грубостей не обходится, и посадят его на блокшиф „Венеру“, а на другой день выпускают, и тем все кончается…

Дух же офицеров есть самый наилучший, здесь никто не начинен новостями, никто их не слушает и никаких не делает решительных заключений и никто с видом серьезным и тоном глубокой обдуманности не выдает свой пустой набор слов за общее мнение. Здесь каждый знает свои обязанности и об них только и заботится, а в чужое не полезет, и не путается и не вязнет ни в стратегии, ни в постановлениях, и никто не мечтает, что его план офицерский есть план чрезвычайно важный… Здесь каждый знает, что всякие его планы есть небольшие… И вообще никогда предметом разговоров не бывает политика или какие-нибудь критические разборы, но всегда Анапа и Варна и особенно пребывание Вашего Величества на корабле „Париж“…»

Долгое зимнее пребывание на берегу оборачивалось для моряков и солдатской муштровкой. Отношение к этому у морских волков было соответствующим. Историк российского флота Ф. Ф. Веселаго писал: «Фронтовая (то есть строевая) служба в начале ее введения не пользовалась во флоте симпатией и, кроме гвардейского, почти во всех прочих экипажах находилась в весьма неудовлетворительном состоянии, хотя начальство настоятельно требовало усердного занятия ею и иногда прибегало к весьма строгим мерам. Например, в 1811 году капитан-лейтенант Пыхачев был отрешен от командования экипажем и назначен в другом экипаже исполнять должность лейтенанта „за уклонение от обязанностей присутствовать при фронтовом учении“. Переводом в ластовые и рабочие экипажи старых хороших мастеров, неспособных для фронта, и заменой их рекрутами команды были ослаблены в морском отношении и при небрежном обучении фронтовой службе немного выиграли в строевой. Об исполнении моряками караульной службы передавались рассказы маловероятные для нынешнего времени, но, видимо, взятые из действительной жизни. По неимению у многих офицеров собственных мундиров, они в караул вступали в сюртуках и уже в караульном доме надевали общий для всех казенный мундир. Относительно такого порядка сохранилась следующая легенда: в ожидании посещения Кронштадта каким-то важным лицом, комендант, осматривающий гауптвахты, на одной из них нашел офицера такого маленького роста, что длинные рукава мундира мешали ему салютовать саблей. Для устранения такого непорядка от коменданта к экипажному командиру этого офицера немедленно последовало официальное отношение о назначении на эту гауптвахту другого офицера „сообразно мундиру“.»

Из воспоминаний адмирала Сенявина, который описывает положение дел в Кронштадте в 20-е годы XIX века: «Беспрестанно нынче толкуют, что в Кронштадте жить матросам негде, и тогда еще, когда весь флот едва наберет с небольшим 10 кораблей. Спрашиваю, где же помещались прежде люди, когда флот был более 40 кораблей? Ответствую и верно ответствую, что помещались они в губернских домах, ныне еще существующих, в одной деревянной для артиллеристов казарме и по квартирам, ибо флигелей каменных и гошпиталя (что теперь на канаве) тогда еще не было, они построены после шведской войны и люди жили, и жили, как говорится, припеваючи. Больных было весьма мало, а о повальных болезнях никогда и слышно не было. В то время люди были веселы, румяны и пахло от них свежестью и здоровьем, нынче же посмотрите прилежно на фрунт, что увидите – бледность, желчь, унылость на глазах и один шаг до госпиталя и на кладбище». Разумеется, мнение адмирала Сенявина достаточно субъективно, старики всегда идеализируют времена своей молодости и в средине ХVIII века в Кронштадте жилось, конечно же, не лучше, чем спустя семьдесят лет. Однако данная цитата – еще одно свидетельство того, как жили наши моряки в эпоху парусного флота.

Весьма любопытные воспоминания оставил о жизни моряков в Кронштадте Ф. Ф. Булагрин, служивший несколько лет в гарнизонном полку: «Едва ли был город в целом мире скучнее и беднее тогдашнего Кронштадта! Ни один город в Европе не оставил во мне таких сильных впечатлений, как тогдашний Кронштадт. Для меня все в Кронштадте было ощутительнее, чем для другого, потому что я, как аэролит, упал из высшей атмосферы общества в этот новый мир. В Кронштадте сосредоточивалась, как в призме, и отражалась полуобразованность чужеземных моряков в их своевольной жизни.