Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном

На этот раз пребывание в Берлине принесло мне и личную встречу с Рудольфом Александром Шрёдером. Я и не знал тогда о его основной профессии — архитектора-дизайнера, о том, что он достиг выдающихся успехов в этой области, был востребован солидными фирмами, например германо-американским пароходством, для которого проектировал дорогие салоны на их шикарных судах. То есть он был не только выдающийся лирик, но в целом знаменитость эпохи.

Шрёдер делил виллу в элегантном западном предместье Берлина с известным искусствоведом Юлиусом Майер- Грефе. Хозяйками дома были жена-красавица Майер-Грефе и их необыкновенно сварливая собачонка. Хама — так, кажется, звали собачонку — ко мне была почему-то, в виде исключения, настроена дружелюбно, так что я вынужден был даже сочинить сонет в ее честь. В памяти остались от него только рифмы: Хама, Брама, лама, драма.

Несмотря на увлечение Шрёдера сигарами, день у него прошел чудесно, за игрой в рифмы, а под конец он написал для меня рекомендательное письмо в издательство «Инзель».

В лице Шрёдера я впервые в жизни столкнулся с истинным бременцем — а это совершенно особая порода немца, играющего в жизни. Внешняя непринужденность и вроде бы откровенность, но за ними настоящая крепость из скепсиса по отношению к недостойным другим и горделивого осознания собственного достоинства. В каком-то смысле это напоминает любезное прибалтийское высокомерие.

Две недели, две такие важные недели провел я в Берлине. Этот город всегда меня очаровывал. Воздух в Берлине похож на шампанское, он полезен, шипуч и слегка опьяняет.

Через Магдебург, где я повидал брата своего Александра, я отправился в Лейпциг. Там меня приютила знакомая Александра, которая еще в Дрездене иногда печатала для меня на машинке. Она уговорила меня пробыть у нее целую неделю, так что я смог не торопясь переделать все свои дела. Смешно теперь вспоминать, но свои любовные признания я всегда изливал поначалу в стихах, которыми долго мучил избранницу, прежде чем приступить к делу. Но многим женщинам это нравилось. Понравилось это и симпатичной жительнице Лейпцига.

Первым делом я нанес визит в издательство Гессе и Беккера, где должна была выйти антология «Лирика Европы», которую задумал Бетге. В сущности, то была большая типография и при ней переплетная мастерская. Издательство просто пристегнули, чтобы максимально использовать мощности типографии. Здесь в огромном количестве печаталась немецкая классика в многотомных изданиях безобразного вида, но по вполне доступной цене, а заодно шла торговля книжными полками и шкафами. Но попадались в этой продукции и филологические достижения — таковыми стали в моих глазах отменно прокомментированные четырехтомники Платена и особенно мной ценимого Кальдерона.

Меня приняли там два пожилых, простоватого вида саксонца, и приняли вполне любезно, однако гонорар за мое участие в антологии — кажется, триста марок — разочаровал. Зато последовало приглашение на роскошный ужин в знаменитый погребок Ауэрбаха, где я мог мысленно пировать с самим Фаустом. Любезные саксонцы предложили мне сделать переводы из Достоевского для задуманного ими четырехтомного издания. Это предложение меня не увлекло, так как тяги к прозаическим произведениям я не испытывал, а уж к прозе Достоевского и подавно. На всякий случай я пообещал подумать, про себя, однако, сразу решив не принимать это предложение, что, возможно, было ошибкой.

В один из последующих дней я отправился к Юлиусу Цейтлеру, издателю, ныне забытому. А в то время он котировался высоко. Это он первым выпустил двухтомник Рудольфа Борхардта, которого тогда еще никто не знал. Туда вошла и речь Борхардта о Гофманстале, ставшая впоследствии знаменитой. Франц Блей издавал у него интересные и отчасти курьезные книжки, например «Пятнадцать радостей супружеской жизни» Антуана де Лассаля, но был и «Уотек» английского мультимиллионера Джона Бекфорда — один из самых значительных романов мировой литературы. Это издательство являлось своего рода аналогом «Инзеля» — в меньших масштабах, но временами более активным.

У Юлиуса Цейтлера выходил и журнал Блея «Опал». Д-р Цейтлер показал мне первые два номера этого журнала, и они меня возмутили. Было ясно, что, несмотря на участие в нем таких молодых мастеров, как Макс Брод и Роберт Вальзер, здесь шла бойкая торговля самой откровенной, пусть и принаряженной под классику, порнографией. Мне приходилось утешать себя тем, что Франц Блей все равно оставался большим писателем, вокруг которого вилась самая из-

бранная публика. Цейтлер тоже предложил мне сотрудничество, особенно его заинтересовали новеллы Брюсова. Планы у него были самые наполеоновские, и, по правде сказать, я до сих пор сожалею, что не удосужился поддержать с ним связь. Еще одна моя лейпцигская ошибка.