Жизнь Рембо

Ее обрели.Что обрели?Вечность! СлилисьВ ней море и солнце!О дух мой на страже,Слова повториТьмы ночи ничтожной,Зажженной зари.Людей одобренье,Всеобщий порыв –Ты сбросил их бремяИ воспарил.Ведь только у этихАтласных костровВысокий Долг светит,Нет суетных слов».(«Празднества терпения»)

Поскольку Верлен сохранил очень мало из того, что ему говорил Рембо, Делаэ, видимо, является лучшим проводником по этой анорексичной лирике. Идея, как объяснял ему Рембо, состоит в том, чтобы «открыть чувства», а затем «зафиксировать» и записать впечатления, не важно, сколь они мимолетны или нелогичны[322]. Это был своего рода фотографический реализм без кухонных раковин и статистических данных. Рембо столбил огромную новую территорию поэзии: спектр попадания разума в альтернативные реальности. Пугающий простор стиха дает ощущение возможности вторгнуться в разум:

О, зáмки, о, смена времен!Недостатков кто не лишен?О, замки, о, смена времен!Постигал я магию счастья,В чем никто не избегнет участья.Пусть же снова оно расцветет,Когда галльский петух пропоет.…(«О, замки, о, смена времен!»)

Собственный отчет Рембо об этих ранних экспериментах в «Одном лете в аду» не столь таинственный, как это может показаться: «Я приучил себя к обыкновенной галлюцинации: на месте завода перед моими глазами откровенно возникала мечеть, школа барабанщиков, построенная ангелами, коляски на дорогах неба, салон в глубине озера, чудовища, тайны; название водевиля порождало ужасы в моем сознании».

Такую простую форму замещения, которую, пожалуй, лучше всего назвать неореализмом, можно увидеть на примере стихотворения Larme («Слеза») с его психотропными описаниями облаков и грозовых туч:

Вдали от птиц, от пастбищ, от крестьянок,Средь вереска коленопреклоненный,Я жадно пил под сенью нежных рощ,В полдневной дымке, теплой и зеленой.Из этих желтых фляг, из молодой Уазы,– Немые вязы, хмурость небосклона, –От хижины моей вдали что мог я пить?Напиток золотой и потогонный.Дурною вывеской корчмы как будто стал я.Затем все небо изменилось под грозой.Был черный край, озера и вокзалы,И колоннада среди ночи голубой.В песок нетронутый ушла лесная влага,Швырялся льдинками холодный ветер с неба…Как золота иль жемчуга ловец,Желаньем пить объят я разве не был?

На следующем этапе необходимо было изменить выразительные средства: «Затем я стал объяснять свои магические софизмы с помощью галлюцинации слов».

«Галлюцинация слов» – это лингвистический эквивалент видения предметов: гласные и согласные звуки, которые доходят до слуха, как музыкальные фразы, слова, которые теряют свои очертания, как облака, так что вместо того, чтобы есть boudin noir (черный пудинг), поэт обнаруживает, что питается bouts d’air noir (частицами черного воздуха).

Представление Рембо о самом себе как о реалисте ставит его в небольшое меньшинство среди его критиков. Но это были не случайные галлюцинации. Духовные песни, которые летят вслед за «реки Черносмородинной потоком» в Fêtes de la patience («Празднества терпения»), были не просто роем свободно парящих символов[323]. Пораженчество постструктуралистской теории было совсем незнакомо Рембо. Если язык не адекватен задаче, его нужно изобрести заново.