Жизнь Рембо

Но я, о Господи… Моя душа взлетаетК оледеневшим небесам, где все краснейСтановится от туч небесных, что летаютНад ста Солоньями[357] длиннее, чем рейлвей.Вот тысячи волков, семян от ветви дикой,Гонимых вдаль религиозно-грозовымПолдневным вихрем над Европою великой,Где сотни орд пройдут по древним мостовым.А после – лунный свет! Вокруг простерлись ланды.И алые под черным небом, на коняхГарцуют воины, повсюду сея страх,И топот слышится свирепой этой банды.Увижу ль светлый дол, струящийся поток,Голубоглазую Жену белее лилийИ Мужа рядом с ней… И Агнец у их ног…– Мишель, Кристина – и Христос! – Конец Идиллий.(«Мишель и Кристина»)

Другое бельгийское стихотворение Рембо Est-elle almée?.. («Альмея ли она?..»), из которого известно только два четверостишия, которые обычно считались целым стихотворением до 1998 года, когда исследователю творчества Рембо Жан-Жаку Лефреру один коллекционер позволил посмотреть рукопись на несколько секунд[358].

Альмея ли она? В голубизне начальнойЦветком увядшим не осыпется ль печальноПеред безмерностью пространства, в чьем сверканьеТаится города расцветшего дыханье?Красиво как! О да, красиво… Но ведь этоДля песни надо, что Корсарами пропета,И чтобы верили еще ночные маскиВ прозрачность волн морских, в их праздничные пляски.

Разумеется, были и многие другие стихи. Верлен сетовал на их утрату в 1883 году: «Этот подлый Рембо и я продали их, наряду с множеством других вещей, чтобы заплатить за абсент и сигары!»[359]

«Головокружительно»[360] пробродив по Брюсселю неизвестно сколько дней, они сняли номер рядом с Северным вокзалом в льежском Гранд-отеле.

Верлен представил Рембо некоторым старым знакомым из Коммуны: амбициозным интеллектуалам, низведенным до лакейской работы. Это была атмосфера поражения и отчуждения, в которой Рембо процветал. Все еще воспламеняемые невозможной революцией, изгнанные коммунары издавали собственную газету, мечтательно озаглавленную La Bombe («Бомба»).

Рембо, по-видимому, подружился с презрительным Жоржем Кавалье по прозвищу Деревянная Курительная Трубка, потому что его угловатое лицо было похоже на те, что вырезают на чубуках курительных трубок. Курительная Трубка часто представляется милым эксцентриком. Как главный дорожно-строительный инспектор Коммуны, он, как говорили, смотрел сквозь пальцы на прокладывание парижской канализации и пытался приговорить смотрителя парков к расстрелу за «воспрепятствование революции»[361].

Интересно, что Рембо удалось «удивить» этих профессиональных террористов[362]. Верлен, к сожалению, не говорил, как именно: возможно, «занимаясь своими амурными делами на публике» (по сообщению полицейского соглядатая). Или, возможно, поэт-подросток заставил коммунаров выглядеть консерваторами. Было высказано предположение, что Рембо написал свое стихотворение Qu’est-ce pour nous… («О сердце, что для нас…») в Брюсселе в качестве жестокого послания читателям «Бомбы»[363]: поскольку их дело было обречено в любом случае, истинные анархисты должны призывать к уничтожению всей планеты:

О сердце, что для нас вся эта пеленаИз крови и огня, убийства, крики, стон,Рев бешенства и взбаламученный до днаАд, опрокинувший порядок и закон?Что месть для нас? Ничто!.. – Но нет, мы мстить хотим!Смерть вам, правители, сенаты, богачи!Законы, власть – долой! История – молчи!Свое получим мы… Кровь! Кровь! Огонь и дым!