Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Итоговые данные, которые зафиксированы в таблице, весьма показательны. Пятерка самых популярных требований выглядела так: свобода совести (все 18 партий); равенство граждан независимо от их религиозных убеждений (14 партий из 18); отделение церкви от государства (13 из 18); конфискация (или выкуп) монастырских (церковных) земель (12 из 18) и отделение школы от церкви (10 из 18). Четверка наименее распространенных требований выглядели так: равенство вероисповеданий (6 партий из 18); автокефалия национальных церквей (3 из 18); сохранение за Православной церковью «первенствующего положения» и материальная помощь конфессиям (по одной из 18).

Сопоставление программных требований 1917 г. и 1905–1907 гг. показывает, с одной стороны, почти полную их идентичность, а с другой – некоторое расширение положений, касающихся «религиозного вопроса». Как представляется, это свидетельство устойчивости ценностных установок политических партий в вопросе строительства светского государства и секулярного общества. Это был их выбор, а, значит, и выбор огромного числа граждан России, поддерживавших этот курс.

Если в 1905–1907 гг. в вопросах вероисповедных реформ главным было, с одной стороны, противостояние между конфессиональным (православно-христианским) государством с его союзником – государственной церковью, а с другой – российского общества в целом (в том числе и партий), ощущающего потребность иных мировоззренческих свобод, чем ему «дозволялись», то теперь, после Февраля 1917 г., когда партии получили историческую возможность реализовать на практике свои программы по вопросам свободы совести, нерв противостояния переместился в борьбу партий и их концептуально-идеологических воззрений.

Святейший синод и революция

В водовороте новой бурной политической жизни Российская православная церковь оказалась в сложном положении. К власти пришли политические силы, по отношению к которым в предшествующие десятилетия, особенно в думский период, она находилась в конфронтации, не принимая «покушений» с их стороны на «полноту самодержавия», права и привилегии Православной церкви, отвергая их видение реформ государственно-церковных отношений. Не случайно в сообщениях с мест, поступавших в адрес новой власти, отмечалось:

Священники, даже в пригородах Петрограда, продолжали поминать царя и держали себя так, как будто ничего не случилось… Наибольшие симпатии к старой власти и наименьшую активность в возвещении начала нового строя проявило, между прочим, повсеместно духовенство. Нет почти ни одного делегатского отчета, в котором не было бы указаний на это[99].

Святейший синод, состав которого был утвержден еще императором Николаем II, был в замешательстве, фактически устранившись от управления религиозной жизнью на местах. Как писал в своих воспоминаниях об этом времени служащий Московской синодальной конторы А.И. Денисов:

…в церквах по-прежнему, по заведенной рутине, молились «о благочестивейшем, самодержавнейшем». Впрочем, здесь низшая братия была не виновата: она обращалась за разъяснениями и указаниями к церковным властям, но те как-то мялись и отнекивались, либо отвечали: «Живите, как хотите». Они ссылались при этом, что нет еще «указа» от Святейшего синода. Рутина царила вовсю, инициативе не было места [100].

Поступавшие в адрес Временного правительства сведения из различных регионов России свидетельствовали о том, что словно по мановению волшебной палочки улетучивались монархические настроения в обществе. Правительственный отдел «сношений с провинцией» с долей удивления отмечал в своих отчетах: