Журнал `Юность`, 1973-1

Но Бобров уже громыхал сапогами по ступенькам.

— А ты, ей-богу, молоток! — Раиса села в кровати, снова обвела взглядом выставленное на столе. — Правда, переполошила ночью до смерти. Ей-богу, давно так не пугалась… А с чаем ты как в воду глядела… Дай бог твоей матери зятя получше! Чайку я сейчас с превеликим…

Потом они пили чай с сушками, и Раиса потеплевшими глазами разглядывала Варю, приговаривала, в раздумчивости кивая головой:

— Не в землекопы бы тебя, не в разнорабочие — в сестры милосердия. И не эту бы дурацкую шкуру, — она показала глазами на принесенный комендантом ватник, — а в белый бы халат… И ходила бы ты по чистому полу, между кроватями и разные душеспасительные слова больным говорила. Другие ведь, знаешь, жизнь проживут, доброго слова не услышат. А ты бы им и за здравие и за упокой…

Варя не очень понимала, смеётся Раиса над ней или говорит без насмешки. Но как бы там ни было, в эти минуты Раиса ничем не напоминала ей ту, вчерашнюю недобрую женщину, так враждебно встретившую её. Будто другой человек сидел. По-домашнему уютно устроившись на постели, она пила из стакана, блаженно поохивая и закрывая глаза, похваливала крепкий чай и всё говорила, говорила какие-то обычные, не злые слова, и Варе хотелось, чтобы эти слова, и спокойный взгляд Раисы, и она сама, теперь красивая, понятная, чтобы все это было настоящим, чтобы она всегда была такой. Такой, а не как вчера! И Варе захотелось откликнуться на этот разговор, сказать Раисе, что и она так считает: врач должен быть добрым, чутким, любить людей, и Люся, медицинская сестра, с которой она жила в институтском общежитии, тоже так считает. Конечно, и Варя это знает и как раз и хочет стать врачом…

Но, может, не стоит говорить? Получится, будто хвастается, а хвастаться-то и нечем. Все это пока из области мечтаний. И вообще в одном откроешься, придется и другое открывать — как она попала сюда. Почему сбежала с экзаменов? Почему невольно обманула колхоз? А расскажи попробуй! Нет, уж лучше помолчать.

Она и молчала. Покусывала сахар, прихлебывала маленькими глоточками чай — она всегда пила чай вприкуску, как мать, и слушала Раису.

— Я вот девчонкой, — продолжала та, — в твоих годах, ну, помоложе, тоже, помню, всех на свете любила. Ребеночка сопливого увижу на улице в слезах, отдам конфетку, сопли подотру, а собаку хро-мую встречу — домой тащу… Или вот старуха на углу… Знаешь, после войны сколько таких старух, нищенок ходило. Увижу, стоит с протянутой рукой, сердце кровью зальется, как будто не чужого человека увидела, а мать родную. Знаю, своя-то дома сидит, а мне все мерещится, что эта чужая, побирушка— моя мать и есть. И так мне всех жалко было, думала: если я к людям с добром, так и они ко мне с тем… Накось, выкуси! — Раиса сложила из пальцев фигу и показала кому-то. И снова вчерашняя злость метнулась в глазах. — Ну хватит, побалагурили — собираться пора. Вон девки зашевелились.

Давай-ка напяливай своё приданое, чего он тебе тут подсунул.

Раиса поднялась с кровати. Босая, в измятом фланелевом халате — вчера, не раздеваясь, улеглась в нем спать, — она постояла в задумчивости перед дождливым окном. Где-то за станцией, еле слышный в своем нарождающемся шуме, прогудел паровоз. Стекло в окне отозвалось мелкой дрожью.

Раиса притронулась рукой к стеклу, оно затихло, но в этот же миг стал слышен другой, наплывающий издалека звук — поезд подходил к станции. Не тот ли, с которым вчера приехала Варя?

Она вспомнила об этом отдаленно, будто не её, а кого-то другого привез вчера этот поезд, и не она, потерянная, никому не нужная, одиноко стояла на мокрой платформе, и не ей, а какой-то другой девчонке тетка-проводница кричала странные слова о счастье, которое будто бы ждёт тех, кто приезжает в дождь. Нет, она вовсе не чувствует себя одинокой, и никакая она не потерянная, и никому не нужной она себя не чувствует. Если рядом есть люди, даже один человек — какое ж это одиночество! Такого просто быть не может. Люди должны быть нужны друг другу, для того все они и рождаются на свет. Значит, и она, Варя, хоть чем-то нужна им — Раисе, Боброву, начальнику поезда? Конечно, нужна! И они ей тоже. Вот встретила утром доброго человека, зато теперь пьют чай. Чаем и Раису напоила. А ночью, когда сама разревелась, как дурочка, разве не Раиса её успокоила?

А то, что Раиса так её встретила, — это, конечно, не от злого сердца, может, от давней и затаенной обиды какой… Нет, Раиса не Тамарка. Ту никто не обижал. Сама себя обидела, а злится на всех. Все виноваты. Каждый у неё другого съесть норовит. С таким характером жить нелегко.

Шум поезда за окном стих — поезд остановился на станции. Варе вдруг подумалось, что в эту минуту кто-нибудь так же, как и она вчера, сходит на платформу с чемоданом, и как неуютно, наверное, ему, приехавшему человеку, стоять там, на платформе. А может, наоборот: кто-то спешит по черным, скользким доскам платформы к вагону, протягивает билет. А потом устроится в купе у окошка — и поминай как звали!