Журнал `Юность`, 1973-3

Две девочки едут из домазимою в чужие дома.Как сумрачна и незнакома,наверное, эта зима.И вроде бы март на исходеи смутная даль впереди.Две девочки жмутся в проходе,ладошки прижавши к груди.Две девочки едут далеко,легко их везут поезда.Зачем они едут до срока!К чему они едут туда!Ужели не страшно, не жесткоот душной чужой новизны!На детских ещё перекресткахне детской уже крутизны.Неужто не вскрикнется: «Мама» —и не примерещится: «Жду!»Бредет переимчивость мартанад морем по вялому льду.И только за дальнею мелью,не кажущейся глубинедве юные чайки сиделииг жесткой, соленой солне.

*

Все засыпанные колодцыи умолкнувшие колокольни,утешительные заездыи временные аэродромы.Все простреленные апрелии признания после смерти.Все завалы, заносы, заторы,все заборы, загоны, заслоны.Занавешенные до сроказеркала в домах у поэтов.Птицы, ловленные на птицу,рыбы, пойманные на рыбу,звери, затравленные зверем,людьми замучённые люди —вдруг смешалось в одном виденье,уместившись на дне воронки,и осыпалось теплым пепломна траву в середине марта.В накидке из розового органди,умытая пальмовым мылом,с тополиною веткой зеленойявилась мне нынче надежда.

*

Министр семи правительств Талейранне мог бы умереть на баррикаде,под пулей, на кресте или г засадена минном поле от открытых ран.Он, старый коршун, умирал в гнезде.и клюв его из сенмарсельской ко;кн,его двойные веки были схожис тем чучелом, что сохло на геозде.Он умирал, чтобы воскреснуть вновьв иных веках в его бессмертных масках.…А мы — солдаты, шли в зеленых касках,в раздумье хмуря выцветшую бровь,на крест, пед пуги или на таран.И в том пути никто не задержался,чтоб больше никогда не возрождалсяминистр семи правительств Талейран.

Владимир АМЛИНСКИЙВОЗВРАЩЕНИЕ БРАТАРоман

Глава первая

Рисунки Геннадия НОВОЖИЛОВА.

За стол сели поздно — без немногого в полночь.

— Будто Новый год встречаем, — сказал Иван и усмехнулся.

— Очень правильное замечание, — сказал Вячеслав Павлович, разливая беленькую в рюмки. Разливал он не целясь, из неудобного положения, по диагонали с одного конца стола на другой, но ни капельки не пролил, рука, видать, была точная, тренированная. — Не Новый год наступает, а твоя, Иван, новая жизнь. — Он помолчал со значением, обвел глазами присутствующих и прибавил — За что и предлагаю соответственно…

Подняли рюмки, чокнулись. Вячеслав Павлович, задержав на Иване взгляд, опрокинул, хрустнул огурцом, сказал как бы благословляя:

— Ну, давай, Иван.

Иван подержал на зубах леденящую, из погреба, чистую водку, давно он такой не пил, кивнул согласно, а сам подумал: «Я уж давал, разве ещё хотите?» И ещё он подумал: «Как же называть мне этого человека, хозяина дома, пожилого, маленького ростом, с красным морщинистым пицом и с густыми, волнистыми, без единой сединки волосами, как же его называть, Вячеслава Павловича: отцом, батей или подетски дядей Славой? — Иван мысленно даже чуть-чуть присюсюкнул. — Может, паханом его звать или уж просто по имени-отчеству?»