Журнал «Компьютерра» №29 от 16 августа 2005 года

Слова такого рода есть во всех языках, а непристойность их в русском, конечно, не сравнима с английским, там все эти «факи» можно во многих ситуациях говорить, не краснея, даже при дамах. Их и приличные дамы говорят, не краснея. А у нас можно материться только простому матросу или особо утонченному эстету. А всем остальным - детям, беременным женщинам, инвалидам и неграм - нельзя. Такая социальная репрессивность языка тоже способна порождать неприличные контексты. Женщинам в нашей стране ничего нельзя, потому они так неприличны. Ведь женская грудь неприлична, а мужская - нет. Весь этот сексизм тоже порождает похабность культуры.

Хотя здесь, конечно, есть много забавных казусов. Да и вообще, эволюция мата - поразительное явление. Страшно неприличные слова вдруг становятся приличными и наоборот. Поэтому мата в каком-то объективно-статичном виде как бы и не существует, есть лишь поле языковой экспрессии, которое заполняется то одними словами, то другими. Мат, скажем, XV века - это вообще другой язык. Слово «блядь» в XVIII веке было совершенно приличным и означало «обман, ложь, пустословие». Его протопоп Аввакум через слово употреблял в своих писаниях. Слово «манда» - однокоренное со словами приманка и манить. Это то, что манит человека. Но эти связи с другими словами умерли, остался голый эротический контекст, и слово стало неприличным. В ХХ веке вдруг стало непристойным слово «залупа», хотя еще сто лет назад говорили «залупить яйцо», «залупить фрукт». То есть очистить от кожуры. Собственно залупа - это всего лишь очищенный фрукт. Но эти ассоциации исчезли, и строчка из Евгения Онегина «залупой красной солнце встало» - воспринимается как верх непристойности. Так что непристойность - понятие относительное.

Всякое неприличие, даже языковое, это некая условность. А если мы возьмем русский язык в целом, то выяснится, что любое наименование животного можно сделать неприличным. То есть я могу сказать слово «козел» как вполне приличное, а могу сказать как очень грубое.

В зависимости от контекста любое слово может приобрести позитивный или негативный характер. В русском языке, например, все наименования животных могут выступать в роли ругательных слов. Слово «медведь» может иметь коннотации «грубый», «тупой», «неуклюжий», «неумелый», «ни к чему не способный». Это что-то вроде свиньи, только еще более дикое. А «петух» - какое страшное слово! Это ведь лагерный гомосек, самый низ лагерной иерархии. Кстати, мышка - это еще и вагина[Подробнее о вагине можно почитать в статье «Философия п…ды» (plutser.ru/philos/).].

Мат есть только в нашем сознании. В языке невозможно отделить «мат» от «не-мата». Все это субъективно. Для кого-то и «гондон» - мат, а для кого-то просто англицизм. А что же там у нас в сознании происходит на самом деле - это одному Фрейду известно. Во всяком случае, в сознании нет заборов, разделяющих язык на приличное и неприличное. Как, скажем, если бы на одной стороне забора были написаны одни слова, а на другой - другие. Мы должны уважать русский язык весь. И помнить, что матерились почти все русские писатели. Матерные произведения писали Сумароков, Елагин, Чулков, Олсуфьев, Ломоносов, Барков, Пушкин, Вяземский, Лермонтов, Некрасов, Тургенев, Полежаев, Кузмин, Хармс, Маяковский, Бунин, Шукшин, Алешковский, Довлатов, Веня Ерофеев, Витя Ерофеев, Сорокин, Пригов, Кибиров, Волохов, Аксенов, Бродский, а также мои любимые поэты Немиров, Решетников и Левченко. Перечислять можно бесконечно.

Одна из функций мата - противостояние высокой культуре. Русская культура действительно существует в противопоставлении низкого высокому, народной и книжной культуры. Без этой границы ощущение высокого, утонченного, романтичного не было бы столь сильным. Существует целая традиция литературных пародий, родившаяся еще в XVIII веке. В рамках этой традиции пародирования высокой литературы было создано множество уникальных текстов, здесь и матерный «Евгений Онегин», и поэма «Кто на Руси е..т хорошо?», и матерный «Гамлет», и матерный «Демон», и матерное «Горе от ума» и сотни других текстов.

Но это не значит, что всюду должен быть мат: в текстах, предназначенных для массового читателя, возможны определенные ограничения, но для научных текстов такие ограничения неприемлемы. Все уместно в свое время и в своем месте. Не все, что было в словарях прошлого века, было приемлемо произносить в салоне пушкинской же эпохи. Это нормально, когда что-то нельзя, есть культурный запрет. Но публиковать академического научного Пушкина с купюрами - это маразм. Дети, увидев точки вместо слов, все равно спросят: «Мама, а что, дядя Пушкин был плохой?»