Знак Вопроса 1998 № 03

Здесь сошлюсь на уже не раз упоминавшуюся мною работу Александра Ермолова. «Алексей Петрович Ермолов 1777–1861»: «приведу еще несколько данных, могущих осветить те мало известные свойства и черты характера А. П., которыя отразились в его более интимной частной жизни и в отношениях и признаки коих могут быть почерпнуты из ряда сохранившихся писем к близким родственникам и друзьям, а также из воспоминания и рассказов таких лиц. Первый вывод, к которому нельзя не придти при внимательном изучении этой стороны жизни А. П., что его личные частные интересы, не только материальные, но и другие, хотя бы и более возвышенные и присущие каждому человеку, в каком бы положении он не находился, всегда ставились им на второй план, при столкновении таких интересов с интересами и потребностями того общего дела, служению которому он посвятил все свои силы и способности и все моменты своей жизни».

Можно полагать, что подобное отношение к личному сложилось под влиянием отца Алексея Петровича, который говорил: «Твердил я своему сыну, что когда требует государь и Отечество службы служить не щадя ничего, не ожидая награды, ибо наша обязанность только служить!»

Не этому ли наказу в беззаветной службе Отечеству отдал всего себя Алексей Петрович Ермолов, пожертвовав ради нее семьей?

В самом деле, ведь в «Записках» читаем: «1803. Мирное время продлило пребывание мое в Вильно до конца 1804 года. Праздность дала место некоторым наклонностям, и вашу, прелестные женщины, испытал я очаровательную силу; вам обязан многими в жизни приятными минутами».

Более того. В той же работе Ермолов пишет: «По окончании войны против австрийцев армия наша возвратилась из Галиции, и часть оной расположилась в Волынской губернии, понудила отряд мой вывести в Киевскую, Полтавскую и Черниговскую губернии. Квартира моя из Дубно перенесена в Киев. Вместе с Волынскою губерниею оставил я жизнь самую приятную. Скажу в коротких словах, что я страстно любил W., девицу прелестную, которая имела ко мне равную привязанность. В первый раз в жизни приходила ко мне мысль о женитьбе, но недостаток состояния с обеих сторон был главным препятствием, и я не в тех уже был летах, когда столь удобно верить, что пищу можно заменить нежностями. Впрочем, господствующею страстию была служба, и я не мог не знать, что только ею одною могу достигнуть средств несколько приятного существования. И так надобно было превозмочь любовь! Не без труда, но я преуспел».

Известно также еще одно свидетельство подобного рода. Вот какой случай в жизни Алексея Петровича описал Ад. П. Берже в работе «Ермолов на Кавказе», опубликованной в журнале «Русская Старина» в 1884 году: «Живя в Тифлисе, Алексей Петрович имел привычку, по утрам около 7 часов, отправляться на прогулку, в старом мундире, полосатых шароварах, с дубиною и неразлучным с ним бульдогом. Однажды, при выходе из дома, он заметил, что его новейшие казаки выпроваживают двух грузинок в чадрах. Остановивши казаков, Ермолов подошел к грузинкам и спросил, что им нужно. Одна из просительниц оказалась старухой, другая же, откинув чадру — молоденькой, редкой красоты девушкой. «Кровь, — рассказывал Алексей Петрович, — во мне разыгралась и нужно было много силы, чтобы совладать с собою. Приняв из рук старухи прошение, я объявил ей: «прошение беру и сделаю по нему все, что могу; но приказываю в другой раз не попадаться мне на глаза, иначе вышлю из города». Грузинки, само собой разумеется, меня не поняли, но я тут же приказал случившемуся при сем переводчику Алиханову передать им смысл моих слов; прошение же передал секретарю Устиновичу, сказав ему: «Вот прошение; я не знаю, от кого оно; прошу дать по нему полнейшее удовлетворение и затем объявить просительнице, чтобы она избегала со мной всякой встречи».

Сначала Алексей Петрович хотел было узнать фамилию просительницы, но потом раздумал, боясь быть увлеченным»!

Похоже, что сердце Ермолова было пылким, но он умел его жар остужать…