Зодчие, конунги, понтифики в средневековой Европе

Афру красою сполна наделила природа, к убранствуДевушки руку свою ма́стерскую приложив.Пусть и рожденьем низка, и бедна, но изящная внешностьВсе недостатки ее спрятать сумела от глаз.Скудости не устоять пред красотою, а низостьРода искупится тем даром, что выше всех благ.Гребень кормилицы не тревожит космы златые,Воле своей лишь они отроду подчинены[422].Сладкая нежность в лице девушки взгляд наш пленяет,Будто бы книги зачин приятной читаешь на лбу.Мягкая брови черта над глазами ее пробегает,Места не больше заняв, чем полагается ей.Щеки не красит она: чтоб не чахла под пу́рпуром кожа,Уст уж багрянец готов сразиться с их белизной.Нос не стремится ни вниз, ни вверх против меры загнуться,Путь серединный избрав, обеих избегнул он бед.Светятся очи, меж тем как слегка приподнялись в улыбкеГубы: алеет на них пу́рпура вечный огонь.Шея снега белей, и — кости слоновой светлее —В месте достойном свое зубы жилище нашли.Чтобы законных границ не превысила выпуклость, меруЗнает положенную и совсем не высокая грудь.В росте средины благой все так же держится: низкойИли высокой ее фигуру не назовешь.Благо какое, какой мед, сколько счастья сокрытоЗдесь и услад, о том лик добрую весть нам несет:Тот, кто прочтет на лице выразительном знаки, — блаженный,Если ж кому-то дано коснуться того, что узрел,Если сокровище то ласкать, обнимать, целовать онМожет, к счастливцам его нужно уже отнести[423].

Перед нами именно «описание красоты», descriptio pulchritudinis, одновременно зачин большого литературного произведения со своей фабулой конфликта (где красавица Афра, жена крестьянина Милона, конечно, не откажет ухаживаниям короля) и обладающий собственной внутренней структурой и собственной поэтикой портрет[424]. Его «рама» — первые и последние строки. В начале мы узнаём, что красота сильнее фортуны, а в конце снова возвращаемся к ней же, представляя себе среди счастливцев, fortunati, счастливого обладателя только что красочно описанного сокровища. Портрет, далекий от того, что опять же мы склонны были бы сейчас назвать индивидуальным, написан средствами риторики, которыми Матвей, ученик Бернарда Сильвестра, владел едва ли не так же совершенно, как и учитель. В 20 строках мы найдем игру слов, в которой сама непередаваемая в переводе звукопись (вроде colit ora color) становится аргументом, и типичные топосы античной литературы, прежде всего Овидия, уже ставшего к тому времени magister amoris, и память о «Песни песней», и благодарность природе за даруемую миру красоту — мотив, пришедший тоже в XII столетии и возведший ее в ранг богини в литературе и искусстве[425]. Приемы «подробного описания», «с головы до пят», сочетаются с кратким каноном, где к чертам лицам присовокупляются две-три заметные детали, вроде шеи, руки, груди, вроде овидиевской Коринны[426], т. е., говоря на языке живописи, нечто подобное оплечному портрету. Канон утвердился на школьном уровне, о чем свидетельствует и написанная около 1175 г. в Париже или Туре «Наука стихотворческая» самого Матвея, и близкая по времени и жанру «Новая поэтика» Гальфреда Винсальвского[427].