Золотой век амазонок

От века к веку воспоминания об амазонках настойчиво теснились к Понту, ко всему Кавказскому горному хребту и регионам, непосредственно расположенным позади него, или же попадающим в его сферу влияния. Многие авторы предполагали, что какие-то остатки населения разгромленного Фемискирского государства нашли себе убежище среди более высоких гор, и там, пребывая в безопасности, если не в одиночестве, сумели в большей или меньшей целостности сохранить традиционный образ жизни. Идея эта постоянно подкреплялась сообщениями об участии женщин этого края в войнах. Когда понтийский царь Митридат V воевал с римскими колониями в Малой Азии между 100 и 98 годами до н. э., в огромной армии его находились сильные вспомогательные отряды из Скифии и Сарматии, считавшиеся варварами как друзьями их, так и врагами. Как утверждают, после сражений римляне находили среди убитых женщин, одетых в панцири и с оружием в руках. Историк Аппиан, повествуя об этой войне, обращается к интересующей нас теме и поднимает интересный вопрос: а не была ли преувеличена степень участия этих женщин в сражениях. По его мнению: «Среди заложников и пленных было обнаружено несколько женщин, чьи раны оказались столь же серьезными и опасными, как и у мужчин. Говорили, что женщины эти являются амазонками либо потому, что вспомогательные войска набирались среди племен, соседствовавших с амазонками либо потому, что варвары давали подобное имя всем воинственным женщинам».

По прошествии более чем трех столетии предание в этом регионе еще не было забыто. Гиббон рассказывает, что в театрализованном шествии по случаю триумфа императора Аврелиана в 274 году н. э. участвовали десять героинь из готского племени, захваченные в плен с оружием в руках и представленные римскому народу в качестве «амазонок». Именно комментируя сей факт, Гиббон, не менее великий скептик, чем Аппиан, писал с удивительной для себя нерешительностью: «Почти невероятно, чтобы общество амазонок могло когда-либо существовать в Старом или Новом Свете». Из подобных уст мы могли бы рассчитывать и на более определенную сентенцию. Тем не менее вопрос содержит в себе достаточно тайны, чтобы оправдать не свойственную Гиббону нерешительность.

Например, Якоб Рейнеггс, в описании Кавказа, относящемуся к 1796 году, утверждает, что в его время черкасы говорили, что до того, как их отцы вышли к Черному морю, земля эта принадлежала народу «аммеш», с которыми они находились в войне. Женщины их «не допускали в свое общество мужчин, однако полные воинского духа охотно принимали в свою боевую гильдию любую соплеменницу, готовую разделить их скитания». На первый взгляд кочевое племя состояло из общественных отбросов конфликтующих племен. Шебер, повествуя об Азиатской России, перемещает женщин в еще более дальние регионы, поскольку слышал о том, что «амазун» еще населяли горы Великой Татарии, и хотя в его время они уже расстались с привычкой постоянно сражаться, сделались умелыми охотницами и держат своих мужей в состоянии полной покорности. С другой стороны, нам известно, что калмыки — обитающий в России азиатский народ монгольского происхождения и, возможно, знакомый с теми амазун, о которых пишет Шебер, — пользовались словом «амецайне», называя им полных жизненной силы женщин. Нам не сообщают, насколько филологически обоснованным и описательным является это слово. Возможно, оно было производным, позднейшим преобразованием греческого, или, точнее говоря, грецизированного термина амазон; на деле определения подобного толка в приложении к личности существовали с дней Митридата. Во всяком случае, длительное существование слова в конкретной местности, при всех небольших вариациях в его звучании и в применении к определенному племени или типу женщин, заставляет отнестись к себе внимательно. Оно может просто свидетельствовать о существовании легенды и одновременно указывать при этом на наличие известных оснований у сочинителей легенд, что, похоже, подтверждает местная история.