Звезды царской эстрады

Нам дали дебют. Пришелся он как раз на православную нашу страстную субботу. Я уговаривал моих коллег, убеждал, что в этот день нельзя петь, а если мы выступим, ничего хорошего нам это не принесет. Я оказался в одиночестве, все остальные были за дебют. Скрепя сердце я должен был покориться. И получилась неудача. Самый дебют прошел неплохо, но с дирекцией вышли трения, контракт не был подписан. Других предложений не было, и мы уехали в Прагу. Там дела пошли бойчее.

Мы с успехом выступали в ресторане «Златни гусли». Но вот подоспела большая полувыставка, полуярмарка, где мы отважились выступить независимо ни от кого, а своей собственной антрепризою.

Мы сняли балаган и в таком же балаганном духе начали свои концерты. Мой друг полковник зазывал гостей. Брали мы по две и по три кроны. Публика валом валила. Антрактов не было, одна программа сменяла другую. Не успевали мы кончить, зрительные места балагана очищались, наполнялись вновь, и начинался очередной сеанс. Чистого искусства в этих ремесленных выступлениях было немного, но зато был материальный успех, столь необходимый ввиду полной неопределенности дальнейшего.

Весть о наших лаврах в деревянном пражском балагане докатилась до Парижа, и мы получили выгодный контракт от бывшего русского офицера, который держал на улице Комартен ресторан «Тройку», впоследствии перенесенный куда-то на Монмартр.

После патриархальной чешской столицы Париж ослепил, оглушил и очаровал нас. Да и в «Тройке» была совсем другая публика. В то сравнительно далекое время было еще много богатых русских, и дамы первых рядов сверкали такими бриллиантами, что, если бы их собрать воедино, можно было бы на вырученные деньги освободить Россию от большевиков…

Глава XIII

МОЯ ПЕРВАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА С ГРИГОРИЕМ РАСПУТИНЫМ. ЕГО САМОЗВАНЫЙ СЕКРЕТАРЬ СИМАНОВИЧ. ПОЕЗДКА ПО СИБИРИ. КИТАЙСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ. В ЧАЙНОМ ДОМИКЕ

Распутин во дни его наибольшей популярности заинтересовал собою все круги петербургского общества и даже те, которые до самого последнего времени с ним не соприкасались да и не имели ни желания, ни практической выгоды соприкасаться.

Я разумею артистические круги – художников, певцов, журналистов, актеров. Но и здесь произошел сдвиг. Этот мужицкий сфинкс, полуюродивый, полусектант, заинтересовал многих из нас. Светские и полусветские дамы, известные прямой и относительной близостью к Распутину, устраивали обеды и на эти обеды, вернее, на «старца», приглашали литераторов и артистов.

На один из таких обедов приглашена была целая группа: неизменные Аяксы – актер Ходотов и пианист Вильбушевич, гармонист Рамш, танцовщик Шурка Орлов, еще несколько человек и я.

Хозяйка дома, по происхождению полугречанка, была очень горда тем, что может показать нам Распутина. Я приехал вместе с Ходотовым, и первым нашим впечатлением был этот «виновник торжества». В гостиной, в тесном соседстве нескольких дам, сидел тот, чье имя широко было известно не только в России, но и за границей. Длинные, густо напомаженные или намасленные волосы не производили особенно приятного впечатления, как, впрочем, и вся фигура знаменитого старца. Жиденькая борода, крупные, словно топором вырубленные черты и маленькие, пытливые глазки. Одет он был в поддевку поверх малиновой косоворотки, а плисовые штаны были заправлены в высокие сапоги. При ближайшем рассмотрении ногти Распутина оказались обведенными траурной каймой. Внешний облик не располагал к себе, и не было никакого желания подойти к Григорию Ефимовичу, как заискивающе величали его здесь. Мы с Ходотовым держались в стороне.

Заметил это Распутин, несколько минут наблюдал нас исподлобья. Ходотов отвечал ему не особенно ласковым взглядом. Старцу, избалованному всеобщим поклонением, это не понравилось. Цепко и легко для своей с виду неуклюжей фигуры сорвавшись с места, он такой же цепкой и легкой походкой приблизился к нам, вернее, к Хо-дотову, и спросил его:

– Что ты на меня так нехорошо глядишь? Видно, я не по сердцу тебе, не любишь меня?

Ходотов, пожав плечами, сухо ответил:

– Что я? Тебя вся Россия не любит.

У Распутина что-то дрогнуло в лице, и, насупившись, он отошел. Но недолго тянулось его мрачное настроение. За обедом ему усердно подливали красного вина, и он так же усердно пил стакан за стаканом. Ел он весьма неаппетитно, гораздо чаще прибегая к помощи пальцев, нежели к помощи вилки.