1937: Не верьте лжи о «сталинских репрессиях»!

Эта фронда по-прежнему была очень опасной. Но не менее опасной была фронда в армии. И здесь на первом плане стоит фигура М.Н. Тухачевского, командующего Ленинградским военным округом. Военспец, бывший полковник Н. Какурин сообщал о том, что высшие армейские руководители частенько собираются и обсуждают — как бы вмешаться в борьбу сталинцев и бухаринцев. По его данным, их целью была «военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон». А в качестве военного вождя армейцы видели Тухачевского. Может быть, и это — фальсификация органов? Да нет: «Показания Какурина были особенно ценны, так как, во-первых, он был почитателем и товарищем Тухачевского… и во-вторых, были получены не под давлением — первоначально он поделился своими откровениями с осведомительницей ОГПУ, своей родственницей» («Вожди и заговорщики»).

В сентябре 1930 года встревоженный Сталин советуется по этому поводу с Орджоникидзе: «Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам. Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии… Эти господа хотели, очевидно, поставить военных людей Кондратьевым-Громанам-Сухановым. Кондратьевско-сухановско-бухаринская партия — таков баланс. Ну и дела…»

Что же было делать? Арестовать заговорщиков? Но вот беда — сделать это было очень сложно. Председатель ОГПУ В.Р. Менжинский писал Сталину: «Арестовать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро, и последнее решение представляет известный риск».

А ведь командующий Ленинградским военным округом Тухачевский был в очень даже неплохих отношениях с ленинградским лидером Кировым. Приязненные отношения также связывали его и с Орджоникидзе, и с Куйбышевым. В свою очередь, указанные три члена Политбюро составляли элитарный клан, пользовавшийся известной автономией. Попробуй тронь Тухачевского — и последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

И это при том, что в РККА существовала и еще одна фрондирующая группировка — антисоветски настроенных военспецов. Сегодня сложно судить о том, насколько серьезна была их организация. (Материалы следствия до сих пор засекречены.) Но из донесений ОГПУ следует, что бывшие офицеры-спецы действительно сходились на тайные собрания, которые представляли собой нечто среднее между посиделками старых товарищей и фрондирующими кружками. Сообщалось и о росте бонапартистских и монархических настроений в военной среде. Кроме того, в белой эмиграции открыто возлагались надежды на военспецов, от которых ожидали вооруженного свержения советской власти. Так, еще в марте 1928 года белоэмигрантская газета «Возрождение» опубликовала письмо генерала А.И. Деникина к некоему «красному командиру». Бывший предводитель белого Юга оправдывал переход военспецов на службу в РККА. Деникин резонно замечал, что сильную армию можно использовать для свержения большевиков.

Ситуация осложнялась тем, что на антисталинские позиции стали переходить вчера еще лояльные руководители достаточно высокого уровня. Так, в 1930 году первый секретарь Краснопресненского райкома Москвы М.Н. Рютин стал активно вербовать сторонников в среде партийных функционеров. Его арестовали, однако коллегия ОГПУ выпустила этого новоявленного оппозиционера на свободу, где он составил свою знаменитую «Платформу» и организовал подпольный «Союз марксистов-ленинцев». Получается, что у Рютина были высокие покровители на самом верху.

Одновременно с этим возник «лево-правый» блок Сырцова (председатель СНК РСФСР) и Ломинадзе (первый секретарь Закавказского крайкома). Причем последний пользовался особым покровительством самого Орджоникидзе, что наводит на некоторые мысли.