280 дней вокруг света: история одной мечты. Том 1

О Юле я слышал много и давно — ее обожали все наши туристы за юмор, умение интересно подавать информацию и необычную харизму. Однажды перед нашим туром она специально выкрасила волосы в розовый, чтобы разыграть группу и быстро раззнакомиться. На встрече со мной она уже выглядела более «обычно» — с длинными белыми волосами, но при этом очень стильно — со множеством перуанских украшений на шее и руках, в пастельного цвета сарафане и с яркими губами. Такие гиды придают шарма любому месту, о котором они рассказывают, и именно с такими я всю жизнь стремился работать. Поэтому знакомство оказалось особенно приятным.

Мы гуляли по набережной, рассматривая романтичных перуанцев, в обнимку наблюдающих за океаном прямо на газонах. Такого количества целующихся людей я не видел никогда — очень любвеобильная нация, это сразу бросается в глаза. В целом, несмотря на ламповую атмосферу у океана, Лима произвела впечатление очень развитого мегаполиса — с небоскребами, красивыми мостами и, конечно, шикарными ресторанами перуанской кухни. Город вообще считается одним из мировых гастрономических центров — перуанский фьюжен отлично отображает весь микс индейских традиций и современности с западными экспатами, начавшими съезжаться в развивающуюся столицу. Обилие концептов в интерьерах, блюдах, подаче, даже посуде — Юля привела меня в один из лучших ресторанов Лимы с открытой кухней, и мы от души насытились диковинными блюдами из морепродуктов. Тотальная роскошь и удовольствие, особенно после автобусного ада крайних дней.

После ужина с Юлей, около полуночи, я возвращался домой по району Мирафлорес. Набережная светилась теплым светом фонарей, вдали шумел океан, мимо проходили влюбленные парочки, пробегали поздние спортсмены-бегуны. На одном из парапетов я заметил дедушку лет 70. У его ног лежала шляпа для милостыни, а сам он сидел чуть на возвышении, держа в руках книгу. Он читал эту книгу и на некоторых моментах от души смеялся. А потом, когда видел, что на него смотрят люди, опять становился серьезным. Но, доходя до смешной страницы, опять начинал хохотать и улыбаться, как ребенок. Я остановился и тихонько начал со стороны его снимать.

Спустя мгновение он увидел меня, улыбка ребенка сошла с его морщинистых век, он вернулся в свою действительность, и взгляд его мгновенно стал грустным. А мне стало очень неудобно и, растерявшись, я резко развернулся и пошел прочь. Стало стыдно и за свою мальчишескую глупость с камерой, и за дорогущий ресторан с гребешками. Пройдя два квартала, увидел светящуюся витрину Supermercado, зашел в магазинчик купить воды, а мысли о дедушке не покидали.

Взял две бутылки воды, красного вина и, не найдя стаканчиков, две большие чайные чашки. Почти бегом двинулся к тому самому парапету. Еще чуть-чуть… Еще…

Вот вроде это место. Нет, дальше, там был фонарь, который его подсвечивал. Еще сто метров. Вот он! Вот! На парапете уже никого нет… Снова в момент становится очень грустно. Не знаю, что мною движет, не даю разуму диктовать свой анализ. Иду в обратную сторону от дома по набережной и вдруг вижу впереди маленькую, чуть сгорбленную фигурку. Ускоряю шаг, догоняю.

— Disculpo, segñor! — аккуратно обратился я к силуэту.

— Si? — развернулся пожилой мужчина, и я узнал эти усталые глаза.

Мигелю 72 года, уроженец Каракаса, врач-офтальмолог с ученой степенью.

— Всю жизнь лечил людям зрение, а теперь сам плохо вижу, — добродушно пошутил он, не пытаясь вызвать и тени жалости.

Его сына бросили в тюрьму в Венесуэле из-за попытки торговли — пытался выжить и прокормиться. Двадцати семи долларов зарплаты не хватало на семью из четырех человек, но попытаешься выкрутиться — тюрьма. Супруга умерла, невестка с внуками — как беженцы приехали через Колумбию и Эквадор в Перу. А он — за ними, босыми ногами пройдя горнило границ для беженцев.

Я разливал вино в чайные чашки, делал глотки и молчал, внимательно всматриваясь в мокрые глаза Мигеля. Он говорил на испанском, я не знал хорошо язык, но все понимал и чувствовал.

— Знаешь, почему мои глаза стали плохо видеть? — помогая жестами, спросил он. — Мне больно видеть сейчас эту несправедливость. Я плохо вижу. Но когда беру в руки хорошую, добрую книгу — ко мне приходит зрение. Я могу читать, понимаешь? Я могу быть там, где я молод. Когда жива моя жена, когда любимый сын растет в нашем доме, а не находится в тюрьме. Тогда я все вижу.

Я ничего не мог ни спросить, ни добавить — лишь кивал и вытирал ладонью припухшие веки. В какой-то момент почувствовал стыд, что не могу поддержать этого человека, но потом понял, что мои слова были совершенно не нужны. Этот контакт рядом, распитая на берегу бутылка вина и желание внимательно слушать, возможно, были для него определенной опорой в тот вечер. Я это почувствовал и очень хотел в это верить.