280 дней вокруг света: история одной мечты. Том 1

Бездушность — то самое слово, которое максимально точно передает увиденное в тех застенках. Чиновники и мелкие клерки проходили мимо в белых рубашках, оттеняющих их серые лица. Но в отличие от сотрудников полицейского участка, они меня замечали. Меня видели и открыто, насмешливо глазели. В их колких быстрых взглядах было презрение и ликующее злорадство. Я перестал быть пустым местом и стал «тем дурачком белым, в шляпе который». Они что-то говорили, спрашивали у моего водителя, у конвоира, посмеивались. Скалились, как шакалы, почуявшие кровь. Будто знали, что свободные люди выходят отсюда только в цепях.

Откуда-то из внутренней двери завели людей в серо-синих полосатых робах. Людей… Даже это слово казалось неуместным в том здании. Это были не люди, а тени — сломленные, поникшие, смирившиеся, с темными кругами под глазами и отрешенным взглядом. Они шли унылым строем, в наручниках, ноги закованы в кандалы. Длина цепи очень короткая, настолько, что даже подниматься по ступенькам им было тяжело: металлические звенья натягивались до предела и позвякивали, им вторили злобные смешки конвоиров, которые перемежались с ударами дубинок каждый раз, когда кто-то из них оступался или спотыкался.

Глядя на это, я не верил своим глазам. Непонимание. Шок. Бессилие. Трудно было представить, что на пороге 2020 года существует такое ужасное место! Если есть ад, то он должен быть похож на Ардаканский суд, где человеческая душа, достоинство, вся сущность безжалостно перемалываются и вбиваются в грязь деревянными дубинками конвоиров.

Я попросил воды, но приставленный конвоир ответил ухмылкой. «Живым трупам вода ни к чему», — читалось в его презрительном взгляде. На вопросы тоже никто не отвечал. Так прошло не менее часа. И вот, наконец, конвоир приказал пройти в комнату заседаний, где вальяжно восседал тучный боров-судья.

* * *

Меня выволакивают под руки из комнаты заседаний. Слышу, как судья за стеной продолжает рявкать на фарси и раздавать указания о моей дальнейшей судьбе. «Это конец», — всплывают в голове слова водителя, сказанные вчера перед полицейским участком. «Шпионаж в Иране — пожизненно», «Там неоткуда ждать милосердия», «Верная смерть» — мозг хаотично подсовывает отрывки сообщений с форумов. Но как же так? Я ведь не один! Дома семья, любимая женщина, друзья, люди, которые от меня зависят, собаки, в конце концов! Что станет с моими собаками?…

Возникает желание на грани боли: хочу поговорить с кем-то, выговориться, спросить — почему, за что? И тут же меня режет острое осознание того, что просто не с кем. Я совсем один. Конвоиры, не говорящие по-английски, сажают меня на железную лавку на первом этаже и смотрят как на отработанный материал. Судебные клерки, жгущие желчью и злорадством. Водитель, совершенно безучастный, сидит рядом и лишь молча кивает на обращения. Всем плевать, что со мной будет. Я загнан в угол, в ловушке. Но я отказываюсь быть беспомощным. Я ОБЯЗАН выжить.

И все же человеческий организм удивителен. В моменты отчаяния он способен мобилизоваться и выдать такую реакцию на полную мощность, которой сам от себя не ожидаешь. Будто внутри работает коллайдер и генерирует огромное количество вариантов выхода. Включается тот самый инстинкт самосохранения, который дает лисе силы отгрызть себе лапу, но таки сбежать из капкана.

Нужно выйти на связь с посольством, нужно действовать! Единственный вариант — забрать телефон из машины. Но как, если шакалы-конвоиры отказываются даже принести стакан воды? Решение приходит почти мгновенно, словно автоматически. Начинаю делать дыхательную практику — ребефинг[3]. Эффективную, но опасную практику, которая в случае неправильных действий вызывает гипервентиляцию мозга и вводит в тяжелое, болезненное состояние на грани потери сознания.

Глубокий вдох, еще один и еще.

Затем серия быстрых, поверхностных вдохов.

Снова глубокие.

Нужно выглядеть больным — и выглядеть правдоподобно, чтобы конвоиры позволили выйти наружу и добраться до сумок с лекарствами. Цель — любыми способами добраться до телефона.

Дышу так минуты три, прежде чем чувствую сильное головокружение и тошноту. К горлу подступает ком. Бросает то в жар, то в холод, все тело дрожит. В здании жарко, но по лбу струится ледяной пот. Меня скручивает спазмами, я уже не имитирую.

— I have pancreatiс, stress! I need medicine![4] — задыхаясь, хриплю конвоирам, цепляясь побелевшими пальцами за железную лавку. — I need medicine!

Говорю, что нужно пить таблетки три раза в день, если не приму сейчас, то могу умереть. Шакалы обступили меня кругом, недоверчиво переглядываются, что-то нервно спрашивают у водителя, тот перепуганно смотрит то на них, то на меня. А мне действительно очень плохо, это видно, это невозможно не заметить.

— Выводите его, идите за лекарствами, — решается кто-то из вышестоящих.