А. П. Чехов в воспоминаниях современников

«Проселочной дорогой, по ржаному полю, идут трое: захудалый мещанин, портной по ремеслу, и два монаха. Один монах толстый, плешивый, болтливый, нечто вроде пушкинского «Варлаама»; другой длинный, молчаливый, похожий обликом на изображение угрюмых монахов на во­ротах лавры... Все трое сошлись случайно, подгоняемые надвигающейся позади них большой грозовой тучей. Одна­ко же зловещая туча догоняет их, кругом темнеет, как ночью, и совсем близко от них разражается оглушительный удар грома. На счастье, около дороги попадается старый развесистый дуб, и они в смятении спасаются под его при­крытие... Между тем гроза, сопровождаемая вихрем и лив­нем, обращается в настоящее светопреставление. Больше всех боится грозы толстый монах и, под внушением своего спутника, — мрачного монаха, сбивчиво прорицающего что-то из Апокалипсиса, начинает вдруг каяться в грехах, причем вдается в совершенно лишние подробности любо­страстного характера. Мещанин плачет и, после одного особенно сильного удара грома, тоже выбалтывает всякую дрянь... Но вот гроза проходит, горизонт проясняется и виднеющийся вдали, на горе, купол городского собора загорается солнцем. Монахи и портной отряхиваются, осматриваются, и всем троим делается стыдно. Толстый монах пытается свалить происшедшее с ним на бесовское наваждение, но неудачно... Молча доходят они до города и молча расходятся затем в разные стороны».

Как жаль, что этот рассказ не был написан Чеховым!.. Если вспомнить удивительное описание грозы в чеховской «Степи», можно наверное сказать, что Получился бы один из тех заразительно жизненных, классически сжатых рас­сказов, какие умел писать только Чехов, — художествен­ный перл, вроде его «Ведьмы» и «Свирели»... А юмор Чехова — смелый, сочный, жизнерадостный, как бы ярко он вспыхнул здесь, хотя бы в той же покаянной исповеди блудного монаха!..

В этот первый писательский период источник чеховско­го юмора бил особенно сильной струей, и его брильянтовые брызги сверкали в изобилии всюду — в рассказах, письмах, в устных беседах и случайных замечаниях.

Пьес Чехов тогда еще не писал, и одноактная шутка «Сила гипнотизма», о которой он вскользь упоминает в одном из писем ко мне, так и осталась неиспользованной... Это была чуть ли не единственная из тогдашних чеховских импровизаций в драматической форме, из коей, впрочем, в моей памяти сохранилась лишь часть «сценария»...

Какая-то черноглазая вдовушка вскружила головы двум своим поклонникам: толстому майору с превосход­нейшими майорскими усами и юному, совершенно безусо­му, аптекарскому помощнику. Оба соперника, — и воен­ный, и штатский, — от нее без ума и готовы на всякие глупости ради ее жгучих очей, обладающих, по их увере­нию, какой-то особенной демонической силой. Происходит забавная любовная сцена между соблазнительной вдовуш­кой и толстым майором, который, пыхтя, опускается перед вдовушкой на колени, предлагает ей руку и сердце и кля­нется, что из любви к ней пойдет на самые ужасные жерт­вы. Жестокая вдовушка объявляет влюбленному майору, что она ничего не имеет против его предложения и что единственное препятствие к брачному поцелую... щетини­стые майорские усы. И, желая испытать демоническую силу своих очей, вдовушка гипнотизирует майора и гипно­тизирует настолько удачно, что майор молча поворачивает­ся к двери и направляется непосредственно из гостиной в первую попавшуюся цирюльню. Затем происходит какая- то водевильная путаница, подробности которой улетучи­лись из моей головы, но в результате которой получается полная победа безусого фармацевта. (Кажется, предпри­имчивый жених, пользуясь отсутствием соперника, подсы­пает вдовушке в чашку кофе любовный порошок соб­ственного изобретения.) И вот, в тот самый момент, когда вдовушка падает в объятия аптекаря, в дверях появляется загипнотизированный майор и, притом в самом смешном и глупом положении: он только что сбросил свои велико­лепные усы... Разумеется, при виде коварства вдовушки, «сила гипнотизма» моментально кончается, а вместе с тем кончается и водевиль.

Помню, над последней сценой, то есть появлением майора без усов, мы оба очень смеялись. По-видимому, «Силе гипнотизма» суждено было сделаться уморительней- шим и популярнейшим из русских фарсов, и я тогда же взял с Чехова слово, что он примется за эту вещь, не откла­дывая в долгий ящик.

«Что же, Антуан, «Сила гипнотизма»?» — запрашиваю его вскоре в одном из писем...

«Силу гипнотизма» напишу летом — теперь не хо­чется!» ⁶ — беспечно откликается Антуан из своего москов­ского затишья.

Но прошло лето, наступила зима, затем пробежало много лет, и иные меланхолические мотивы заслонили беспардонно веселую шутку молодости ⁷.