А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Сценический успех «Медведя» не помешал, однако, Чехову критически отнестись к самому исполнению. «Со- ловцов играл феноменально, — пишет он мне, цитируя лю­бимое словечко режиссера театра Корша. — Рыбчинская была прилична и мила. В театре стоял непрерывный хохот; монологи обрывались аплодисментами. В 1-е и 2-е пред­ставление вызывали и актеров, и автора ¹⁹ Все газетчики, кроме Васильева ²⁰, расхвалили... Но, душа моя, играют Соловцов и Рыбчинская не артистически, без оттенков, дуют в одну ноту, трусят и проч. Игра топорная». И заклю­чает с обычным добродушным юмором: «После первого представления случилось несчастье: кофейник убил моего медведя. Рыбчинская пила кофе, кофейник лопнул от пара и обварил ей лицо. Второй раз играла Глама, очень при­лично. Теперь Глама уехала в Питер, и, таким образом, мой пушной зверь поневоле издох, не прожив и трех дней».

Почти одновременно явился на свет непредвиденный «драматический выкидыш» (слово Чехова) уже в виде большой четырехактной комедии... Чехов недаром называл своего «Иванова» «выкидышем»: если «Медведь» написан был для Соловцова, что называется, в один присест, то «Иванов» был набросан чуть ли не на пари с Коршем в ка­ких-нибудь две недели, тот самый «Иванов», который впоследствии произвел такой фурор на александринской сцене. В этот же «сезон», по его собственному свидетель­ству (письмо А. Н. Плещееву) ²¹, он написал «Степь», «Огни» и массу мелких рассказов... Это был ослепительный взрыв чеховского таланта, окрыленного шумным литера­турным успехом!.. Добавьте к этому, что в промежуток,

Афиша первой постановки пьесы А. П. Чехова «Иванов». 1887.

между делом, он еще выпустил преуморительнейший одно­актный водевиль «Предложение», сделавшийся сразу лю­бимейшим детищем провинциальных сцен.

Вообще, надо сказать, к веселому остроумному водеви­лю Чехов питал явную слабость и в театре особенно любил смотреть веселые пьесы. И мне, и другим он не раз повто­рял, что «написать хороший водевиль — труднейшая шту­ка», подразумевая под словом «хороший» искреннюю вспышку человеческого смеха. «Plus j'y reflechis plus je trouve, que toute la philosophie se resume en bonne hu- meur [23], — обмолвился как-то Эрнест Ренан, и в применении к воззрению Антона Чехова на добродушную веселую шутку эти слова великого ученого можно было передать по- русски грибоедовским стихом:

Да, водевиль есть вещь, а прочее все гиль... ²²

Когда несколько лет спустя, в одно из наших москов­ских свиданий, я попенял Чехову, отчего он не написал обещанного водевиля («Сила гипнотизма»), Чехов задум­чиво, как бы про себя, проговорил:

Ничего не поделаешь... нужного настроения не было! Для водевиля нужно, понимаете, совсем особое рас­положение духа... жизнерадостное, как у свежеиспеченного прапорщика, а где возьмешь, к лешему, в наше паскудное время?.. Да, Жан, написать искренний водевиль далеко не последнее дело!!

«Водевиль» является, некоторым образом, в роли миро­вого посредника между Чеховым и театром. Что же до наших личных приятельских отношений с Чеховым, то тут он сыграл негласную роль свата, и сам Чехов признавался, что первую симпатию ко мне и желание познакомиться возымел, посмотрев в театре Корша мою комедию «В горах Кавказа», которую, впрочем, он отнюдь не считал коме­дией, видя в ней лишь «счастливый образчик русского оригинального водевиля» (что для меня тем более лестно).

Кстати сказать, наше последнее «петербургское» свида­ние, по странному совпадению симпатий, вышло как раз «водевильное», то есть произошло в ложе во время пред­ставления моего водевиля «Автора в театре нет». Все время Чехов очень смеялся и, по падении занавеса, под гул по­следних аплодисментов, дружески-наставительно мне за­метил:

Вот, Жан, ваш настоящий жанр... Не бросайте, милый, водевили... поверьте, это благороднейший род, и ко­торый не всякому дается!

Возвращаюсь, однако, к «Иванову».