А. П. Чехов в воспоминаниях современников

Большими друзьями Чехова были талантливый архи­тектор Шехтель, талантливый пейзажист Левитан, он очень дружил с талантливыми артистами — покойным Свободиным, здравствующим Давыдовым, позже — с Пота- пенкой, с Максимом Горьким.

Посмотрите, как талантливо сделал Чемоданов тол­пу! — показал он мне однажды страницу старого «Будиль­ника», в котором доктор и карикатурист Чемоданов дей­ствительно интересно залил страницу целым морем голов.

«Талантливо!»

Этого было совершенно достаточно, чтобы привлечь к себе внимание Чехова.

В цитированном выше письме Чехов пишет, что Суво­рин верит ему, потому что он ни разу не обманывал Сувори­на; я тоже не обманывал Чехова, давая отзывы о литера­турной братии и т. п., и с удовольствием вспоминаю, что Чехов в присутствии родных или знакомых не раз говорил, желая услышать мой отзыв о новой пьесе, которой он еще не видел, или о новой книжке журнала, которой он не успел прочесть:

Расскажите мне, А. С, я хочу слышать ваше мнение. Я вам верю.

Об одном из моих отзывов я до сих пор не могу вспоми­нать без улыбки.

Помню, в первую пору знакомства с Чеховым мы вели оживленный спор о вещах, вошедших в его сборник «Пестрые рассказы». Некоторыми Чехов был очень недово­лен, я отстаивал их и затем сказал:

Но есть у вас рассказ, который черт знает зачем попал в сборник. На вашем месте я ни за что бы его не включил!

Какой это? — заинтересовался Чехов.

«О вреде табака».

Мне показалось, что Чехов посмотрел на меня какими- то странными глазами; но затем он сказал задумчиво:

Нет, что же... «О вреде табака» неплохой рассказ... — Он добавил еще что-то в его защиту, все глядя на меня странными глазами, но я ответил упрямо:

Не знаю... Может быть... Но я бы в свой сборник его не включил.

У меня создалось такое впечатление, что Чехов питаетпристрастие к своему слабому детищу, подобно тому как многие родители наиболее любят своих захудалых детей, и только уже после смерти Чехова, читая в первом томе его писем письмо к В. В. Билибину от 14 февраля 86 года, я узнал истинный взгляд Чехова на никогда не нравившую­ся мне вещь:

«Работы очень много, — пишет Чехов. — Некогда даже обедать. Сейчас только что кончил сцену-монолог «О вреде табака», который предназначался в тайнике души моей для комика Градова-Соколова. Имея в своем распоряжении только 2¹/₂ часа, я испортил этот монолог и... послал его не к черту, а в «Пет. газ.». Намерения были благие, а исполне­ние вышло плохиссимое... »

Письмо это писано Чеховым приблизительно за год до нашего спора о слабом монологе; кстати: во второе издание «Пестрых рассказов» Чехов, насколько помню, этот моно­лог не включил ⁷.

97

В одном из писем к Е. М. Ш., рассказы которой Чехов исправлял, шлифовал и рассылал по редакциям очень усердно, Чехов поминает обо мне и говорит, что я «тоже прошел через его цензуру» ⁸. Я не знаю точно, что подразу­мевал Чехов под этими словами, но если правку рассказов, то это не совсем верно. Фактически Чехов исправил 2— 3 моих субботника, которые прошли в «Нов. времени» и за которые Суворин — помимо Чехова, ибо Чехов был удив­лен этим гонораром — заплатил мне небывалый для но- вовременских новичков гонорар. Да еще Чехов просмотрел мой водевиль «Старый друг» и сделал мне много ценных указаний. В «Осколках» я напечатал длинный ряд расска­зов еще до знакомства с Чеховым, а затем ни один мой рассказ из десятков и даже сотен, появившихся в «Пет. газете» или где бы то ни было, не был известен Чехову до появления его в печати. Я не любил быть навязчивым, да и самая срочность постоянной работы в «Пет. газете» служила препятствием для какой-либо правки Чехова, тем более что я около трех лет до переезда в Москву писал в газету из глухого угла Владимирской губернии. Во время редактирования Чеховым беллетристического отдела в «Русской мысли» ⁹ он не раз предлагал мне написать рас­сказ для журнала, а я не раз сообщал ему темы, на которые думал писать; некоторые темы Чехов вполне одобрил, но тут дело не дошло ни до правки, ни до цензуры Чехова, потому что никакого рассказа для «Русской мысли» я не написал. Я не был ленив, работал много, но у меня было почти физическое отвращение к работе в толстых журна-

4 Заказ № 90лах, потому что в газетах я писал свободно то, что мне хотелось писать, писал — как поют птицы, а для толстых журналов в те годы тенденция была почти обязательна. Я испытывал то чувство, которое Чехов так метко характе­ризует в одном из писем 94 года: «хочется про чертей писать, про страшных, вулканических женщин, про колду­нов, но, увы, требуют благонамеренных повестей и рас­сказов из жизни Иванов Гаврилычей и их супруг» ¹⁰. Мне смертельно не хотелось писать этих благонамеренных повестей, и я не мог принудить себя к этой работе.