Акценты и нюансы

Просто возникла однажды утром,

мурлыкнула: "Будем знакомы",

а он впервые за пять недель

приготовил горячий обед.

Она представилась её именем –

он готов поклясться, что всё расслышал,

вошла и села в пороге,

нисколько не сомневаясь,

что уже принята в душу.

Чуть позже вечер сгустился дождём

и зашелестел по черепицам крыши,

а им было очень уютно сидеть у печки

и думать о том,

как сыро снаружи.

У кошки есть тайна,

он

и дом с выцарапанным

на косяке факсимиле.

У него – покой,

память без боли

и своя собственная кошка её имени…

Кому ты свет, тот примет темь

Кому ты – свет, тот примет темь

и неприглядную изнанку,

и злую обнажённость тем,

и завышаемую планку,

и твой отсутствующий взгляд,

и дни, которые горчат,

и ночи те, что не согрели,

и врозь прожитые недели,

и месяцы стихов взапой,

и хворь бессонницы глухой,

да, и к нему непринадлежность,

как принимают неизбежность.

И как ответить, чем вернуть…

Пообещать ли, обмануть –

но врать не хочешь во спасенье,

а за спиной теснятся тени

пока чужих стихотворений,

в которых боль, и нерв, и суть.

Нахлынет гиблая тоска…

Коснёшься пальцами виска

его,

губами – локтевого сгиба,

вздохнёшь – и вдруг шепнёшь:

– Спасибо…

Будущее

Время штампов неумолимо, пролетают идеи мимо,

но с упорством глухого мима я играю в немом кино.

Прорастая в чужие роли, выживаю на валидоле,

вновь из жизни своей ментольной оставаясь невыездной.

Но конвертики во входящих – значит, ищущий да обрящет,

я давно потерялась в чаще, но ты всё-таки мной ведом.

Белый шум захлестнёт и смоет, отнесёт на чужое море,

у подножий крутых предгорий мы с тобой нарисуем дом.

Совершенно земное счастье – белый камень и стеклопластик,

и камин приходящий мастер нам устроит для саламандр,

чтоб январскими вечерами мы могли бы дружить мирами –

там, гляди-ка, не за горами, вспыхнет розовый олеандр.

Это всё непременно будет – дом, в котором не любят буден,

и заросший лягуший прудик, и беседка, и звёздный дождь.

Мне осталось совсем немного – доиграю ручного бога,

и пристрою единорога, и открою святую ложь.

Лицедейство преодолимо, я, пожалуй, смогу без грима.

В нашем будущем обозримом окна будут смеяться в сад.

     … Так, наверно, приходит чудо – осторожно, из ниоткуда,

отстранённей иного Будды, – превращаясь в одну из правд…

Здравствуй, хороший мой, если там, где ты…

Здравствуй, хороший мой – если там,

где ты, дозволяется здравствовать.

Я за семнадцать лет без тебя

повидала немало рек,

приняла воду пяти морей,

провожала закаты багрово-красные

на берегах песчаных и галечных,

где время сдерживает свой бег.

Пересыпала в ладонях песок своей жизни,

в небо смотрела.

Верила.

Много молчала.

Тобой молчала.

Растила детей и слова.

Но ни разу, слышишь, ни разу

гости с другого берега

не сказали мне, мой далёкий,

что я была неправа.

Я вырастала из боли.

С болью перерастала.

Выросла.

Извлекла все горестные уроки

из дней густой тишины.

Научилась не слышать,

приняла неудобную правду за вымысел

и отпустила на волю тобой забытые сны.

Ты вспоминаешь меня, конечно, –

но светлым облаком

обнимает тебя забвение,

и на водах Леты настоян чай.

Я ещё пишу тебе изредка,

отправляя письма с прохожим мороком,

и не жду ответов,

но верю – ты выйдешь меня встречать…

И не умрём

Да, всё, что было,

всё, что есть,

и всё, чем станем –

горсть праха, глиняная взвесь…

Налей шампани,

налей – давай поговорим

без слов, глазами,

и третий, что всегда незрим,

пребудет с нами.

И пусть философы твердят,

что смысл не в этом,

но тот, кто любит – тот и свят,

и виден свету.

И пусть в предвечной темноте

таятся тени,

но искрам свойственно лететь

на треск поленьев.

И, значит, снова быть теплу

в душе камина,

и вновь губам, коснувшись губ,

гореть кармином.

Рукам – ласкать,

минутам – течь

рекой неспешной,

словам – принять иную речь,

как неизбежность.

Мир спит под снежным серебром,

а мы друг в друге не умрём.

И будет утро

И будет утро.

В нём – застывший свет,

едва живой от заморозков ранних,

и в этом свете – сад в оконной раме,

и первый иней в жухнущей траве,

и тропка, уходящая за край

открывшейся случайно перспективы;

инжир и груши,

яблони и сливы,

беседка,

покосившийся сарай,

похожий на нахохленную птицу –

промокшую, нестайную, ничью;

бездомный кот,

крадущийся к жилью,

и серый кот,

снимающий со спицы

вязь пёстрых петель за моей спиной.

Я буду зябнуть, но смотреть в окно

на хмарь, с которой несовместно дно,

на то, как суетлив соседский Ной

в своём стремленье всё успеть до срока.

И будет дождь.

И вымокнут узлы,

и люди станут торопливо злы,

и патриарх, моргнув сорочьим оком,

взметнёт нелепо полами плаща

и кинется встречать, носить, считать:

сундук отца,

тюфяк его,

кровать…

Собьётся.

Снова.

Плюнет сгоряча.

А после,

бросив скорбный неликвид,

уйдут и Ной,

и первый сын,

и братья.

И я уйду.

Уйду в твои объятья

и в малое бессмертие любви.

И как из темноты не изъять свет

И как из темноты не изъять свет,

и как из тишины не извлечь звук,

так и от бытия не отделить смерть,

поскольку бытия, как и смерти, нет.

Есть влажная глина, гончарный круг,

мерное вращение, нога на педали,

рука, вспорхнувшая на плечо,

любящий взгляд, и едва ли

нужно что-либо ещё…