Акустические территории

Как физическое и пространственное движение, звук несет в себе совокупность информации, связанной с условиями исходного объекта или тела, источника звука, а также соответствующей среды. Он создает то, что Труакс называет «обратной связью» акустической информации. Тем не менее звук как средство коммуникации несет информацию, которая по своей сути временна и мимолетна – он может информировать, лишь всегда уже растворяясь в среде. Таким образом, звук выступает жизненно важным средством (по-настоящему слышать мир и друг друга), при этом заражая смысл нестабильностью (слушать – значит также сталкиваться с изобилием двусмысленности). В этом отношении «обратная связь» – непрерывный процесс, который балансирует на грани превращения в шум или нисхождения в тишину – его интенсивность увеличивается или уменьшается в зависимости от близости и отдаленности аудиальных событий, выстраивая пространства интимности и отвлечения, совместности и смещения. Такая коммуникативная модель утверждает отношение самости с другими, которое вовсе не обязательно является гармоничным или устойчивым, но полнится постоянными переговорами и сюрпризами – и это отношение может ввести в сценарии аудиальных пространств вездесущую тень.

Глава шестаяНебо: радио, пространственный урбанизм и культуры передачи

The sky fell down when I met youThe green of the countryside has turned to blueI had the moon right on my fingertipsAnd when first we kissed, there were stars on your lipsTo be with you just made it seemThat walking on snowy clouds was not a dreamYou gave to me all this and heaven tooWhen the sky fell down and I met you[256]Фрэнк Синатра

…башни становятся маяками для передачи информации. Они становятся физическими, материальными объектами, которые доставляют нас к гиперреальному. Но вместо того чтобы демонстрировать строгую диалектику материалов, с одной стороны, и гиперпространства – с другой, башни с их зловещим, отдаленным и вызывающим рак присутствием выступают запутанными знаками постоянного смешения воображаемого и видимого, осязаемого и абстрактного, органического и искусственного[257].

Кен Эрлих

Я отчетливо помню, как в детстве мы с братом и сестрой лежали на лужайке перед домом в Мичигане и летними вечерами глядели в ночное небо, любуясь крошечными огоньками над головой. Я уверен, что именно мой брат предложил идею выбежать на улицу в ночь и взглянуть на большой мир. Я всегда следовал за ним, зная, что он умнее, старше и предприимчивее. Воспоминания очень смутные, но я все еще могу представить себе тепло ночи, острую летнюю траву, покалывающую кожу, и черноту наверху, усеянную этими таинственными светящимися точками, похожими на гвозди, торчащие из темного дерева.

Думая об этом сейчас, я не знаю, как мы все это себе представляли, эти звезды, но я точно знаю, что необъятность неба дала мне ощущение поэтичности всего, что было у меня над головой. Облака, дождь, звезды и молнии, а также смесь постоянно меняющихся голубых и серых, черных и пурпурных тонов – все это неизменно заставляло меня грезить. Великая пустота наверху, словно непрерывная картина, медленно окаймляет все действия внизу: может ли воображение ребенка игнорировать эту великую необъятность, в которой формы облаков бесконечно порождают целый ворох персонажей, от драконов до морских коньков, и чьи цвета со временем поеживаются интенсивно меняющимися оттенками? Небо (sky)… само это слово искрит мириадами возможностей, позволяя вырваться за пределы письма: сразу хочется оставить позади интеллектуальный напор этого текста и опуститься на плодородную землю грез. То есть это подводит меня к тому, что Башляр понимает под «детством», которое представляет собой не только отдаленное время чьей-то жизни, но и, что важно, движущую силу самого воображения[258].