Александр Македонский

Далее, после того как Александр изничтожил всех повстанцев в Бактрии и Согдиане, взял штурмом неприступные крепости в Таджикистане и вынудил покориться ему даже скифов, мы видим его в октябре 328 года в Мараканде, теперешнем Самарканде в Узбекистане. Он одет на персидский манер, требует от азиатов, чтобы они перед ним простирались, а от своих македонских и греческих военачальников — знаков уважения, которые были бы по крайней мере аналогичны простиранию ниц. Пусть следуют протоколу! Две попытки компромисса, о которых повествует Харет, управляющий царским двором, оказываются равно безрезультатными. И тогда Александру снится тревожный сон: он видит своего верного Клита, прозванного Черным, сидящим в траурных одеждах среди сыновей Пармениона, и все они мертвы. Чтобы отвратить судьбу, Александр пригласил его поужинать и разогнать тоску за чашей, назначил его сатрапом Согдианы и хранителем северо-восточных азиатских рубежей. В тот вечер Александр принес жертвы не Дионису, а Диоскурам, близнецам и сыновьям Зевса. Разве Александр также не сын Зевса, а Клит не его молочный брат?[31] Но судьба сильнее людей и даже богов, и порой ее неотвратимости угодно, чтобы воин вышел за пределы предписанного и совершил тяжкие бесчинства.

Мы будем придерживаться наиболее трезвого рассказа, а именно того, что принадлежит Арриану (IV, 8–9), поскольку Курций Руф и Плутарх добавляют к свершившейся драме всякого рода украшения: «Говорят, что в тот день Александр пренебрег Дионисом и принес жертву Диоскурам… Затем попойка продолжалась дальше (ибо и в отношении застолий Александр позволил себе нововведения в варварском духе), и разговор зашел о Диоскурах, про то, что их происхождение стали возводить к Зевсу, тем самым лишив отцовства Тиндарея. И некоторые из присутствовавших… из лести Александру начали говорить, что подвиги Полидевка и Кастора[32] не идут ни в какое сравнение с деяниями Александра, а были и такие, что не удержались и в опьянении затронули также и Геракла… Было явно заметно, что Клит давно досадует на произошедшую в Александре перемену в сторону варварских нравов, а кроме того, на слова тех, кто ему льстит. Также и он был разогрет вином и потому воспротивился богохульству, а также тому, чтобы Александру доставляли столь нелюбезную любезность, понося дела древних героев. Да и самого-то Александра подвиги вовсе не так велики и удивительны, как превозносят их эти люди, и к тому же он свершил их не один, но бóльшая их часть по праву принадлежит македонянам. Эти слова затронули Александра за живое… Клит, будучи уже вне себя, начал превозносить деяния Филиппа, а Александра и его достижения развенчивать. Клит был уже совсем пьян, и он принялся ругать Александра на все лады, упрекая его в том, что это он, Клит, спас Александра в битве при Гранике… „Вот эта самая десница, — вскричал он, — спасла тебя тогда!“ Александр был более не в состоянии переносить его пьяные поношения, он вскочил на ноги и бросился было на Клита, однако окружающие его удержали… Товарищи не смогли его больше удерживать, он вскочил и, выхватив копье у одного из своих телохранителей, пронзил им Клита». Видя истекающее кровью тело, убийца мгновенно понял, какое преступление совершил и всю меру своего безумия. В полном расстройстве чувств, впав в совершенное отчаяние, этот опамятовавшийся Геракл завыл от горя. В течение трех дней он отказывался пить и есть, не мылся и не брился, а только рыдал…

Между тем как прорицатели и жрецы пытались утешить Александра, возлагая его несчастье скорее на счет гнева Диониса, чем злобной выходки самого Александра, и напоминая ему о предсказаниях и о всемогуществе Судьбы, философ Анаксарх из Абдер, ученик Пиррона, предложил Александру вершить правосудие так, как ему заблагорассудится, поскольку, будучи Царем царей и представителем высшего из богов — Зевса — на земле, он является сразу и справедливостью и правосудием, то есть Фемидой и Дикой в одном лице. Дав логическое обоснование такому применению власти, этот предшественник Макиавелли побудил Александра соединить македонскую монархию с абсолютной властью азиатских государей. Каллисфен, уже в который раз мусоливший изречения из «Политики» и «Никомаховой этики» Аристотеля, горячо возражал. Мы снова встречаем эти мысли в «Письме Аристотеля Александру», известном нам лишь в арабском переводе VIII века и, возможно, являющемся школьным упражнением эллинистического времени⁶⁹.