Александр Македонский

От Бога, как полагал он сам и как могли полагать некоторые из его современников, вслед за Пиндаром, поэтом, столь ценимым Александром, распевавшие в разоренных Фивах: «Человек — всего только тени сон. Но когда падет богоданный луч, яркий свет озаряет людей и сладостная вечность» («Пифийские оды», VIII, 96–97). Это — метафизическое утверждение, и доказать его невозможно. Историк его отвергает, потому что это ему ничего не дает. И кем бы он ни был, учеником ли Аристотеля, наставника Александра, или провиденциалистом, как Боссюэ, он не может не признать, что не в состоянии отыскать тому разумных объяснений, ни исключительно через материализм, ни через мистику. Человек, отмеченный судьбой, излучает некий невидимый глазу свет!

Однако тогда, выходит, и вопрошать-то об исходящем от Александра сиянии некого, кроме него самого. В таком случае какие же проявления его личности помогут ответить на этот вопрос? Его характер, поведение, совершенные им деяния или то, что он лишь намеревался совершить? Едва ли ответ обозначится через наиболее важные этапы его жизненного пути, те тринадцать лет, что привели его из Пеллы, столицы Македонии, в Вавилон, где он умер. Но что можно сказать, какое предположение сделать в отношении участия его собственной воли в тех блестящих свершениях?

Ни один человек не становится тем, что он есть, в одиночку, не добивается признания в пустоте. В Греции признание приходило к Александру — при его жизни — с немыслимым трудом и невозможно было тогда найти человека, которого бы так осмеивали и даже презирали, а его заслуги оспаривали бы так яростно. Три наиболее могущественных греческих полиса — Фивы, Афины и Спарта — отказывались признать за Александром какую бы то ни было славу, всякую добродетель, любое величие. Известны слова Диогена: «Не заслоняй мне солнца», насмешки авторов комедий, изображавших его пьяницей, полный презрения отзыв Демосфена: «Этот юнец… жаждет алтарей — так пусть ему их воздвигнут! Какие пустяки!» Между тем как демократическая партия в Афинах выступила против обожествления Александра, когда его уже не было в живых, спартанцам даже не достало терпения дождаться его смерти. Они восстали против его власти еще при его жизни и увлекли за собой соседей. Что до направленных лично против него заговоров как в Македонии, так и в Азии, они наглядно показывают враждебное отношение к Александру даже со стороны самых близких к нему людей.

Вместе с тем, если Александр своим величием обязан не только своим личным заслугам, сможем ли мы дать надлежащую оценку его удаче, его славе, которые, как известно, что угодно оправдают? Следует ли нам оставить без внимания мнение тех, кто все это напрочь отрицает под тем предлогом, что Персидская империя рассыпалась сама, стоило ему сделать к ней лишь шаг, а дыхание пустыни «заглушило тот шум, который производила Великая Армия»? И лишь затем уже (вслед за современниками) в поисках причин такого числа славных побед обратиться к иррациональному, неизъяснимому, необъясненному и необъяснимому, к тому, что принято называть счастливым стечением обстоятельств? Не к Року — покорности богов законам, которые они сами установили, не к случайности, этому самопризнанию человеческого неведения, но к Фортуне, Άγαθή Τύχη[1]? Вопрос этот тысячекратно служил темой риторических упражнений еще в античности, пока около 95 года н. э. не появился трактат Плутарха «Об удаче или доблести Александра». Но это значит, что языковой оборот привел нас к теологическому объяснению, поскольку греки эллинистического периода почитали Фортуну как верховное божество. Мы предпочитаем думать так, как полагал другой завоеватель, Фридрих II, а именно что Небо, как правило, принимает сторону могучего воинства. Но кто из тех двоих, мистик или материалист, может претендовать на обладание истиной? Да и слова «как правило» оставляют нас в полной неопределенности.