Александр Македонский

История Александра и войска, с которым он составлял неразрывное целое, связана с действиями и движением балканских горцев, столкнувшихся с неслыханными климатическими условиями и непостижимыми людьми. Мы неправы, когда негодуем по поводу огромного числа зверств (сильно преувеличенных легендой), которые совершил завоеватель. Отправимся-ка лучше на Ближний Восток, чтобы разузнать, как большинство тамошних обитателей представляет себе человеческую жизнь и ее ценность, что они думают о потустороннем мире, об истине, вере… И возможно ли, чтобы человек, который питается исключительно мясом и молоком, мыслил и чувствовал, как вегетарианец, рыбоед или постник? Чего только не вытерпели солдаты Александра в пустынях Белуджистана! Как объяснить предшествовавший смерти запой Александра, если не столь же древним, как сам индоевропейский мир, обычаем ритуальных попоек?

Биография — это литературный жанр, почти ничего общего не имеющий с экономической и социальной историей, с историей техники, историографией, да и просто с историческими размышлениями. Мы не отрицаем, что воля и пример вождей всегда брали верх над общественной организацией, что они стимулировали изобретателей, затмевали и ослепляли критический дух повествователей. Одни, особенно на Западе, называют Александра «Великим». Но мне пришлось слышать и других, на Востоке, которые вслед за Лукианом Самосатским называли его «Малым» или просто «Македонским». Биограф не должен задаваться вопросом о том, в чем состоят величие и незначительность, понятия целиком и полностью относительные, как и о том, не является ли его герой, как и прочие люди, всего-навсего продуктом экономики и способа производства. Не стоит также увенчивать кого-то лаврами, а уж тем более их отбирать; задача заключается в том, чтобы, подобно Диогену, современнику Александра, искать человека и чтобы человек не застил нам солнце, то бишь характер.

Чтобы этого добиться (после того как поступки Александра будут изложены здесь с максимальной объективностью), я прибегну к четырем или пяти источникам, которыми часто пренебрегают: это суждения современников, последствия принятых решений, поведение после победы, иконография (скульптура и нумизматика), а также свидетельства архитектуры и городской культуры. Основание городов — таких, как семь или восемь Александрий, появившихся с 331 по 323 год, и возведение таких гробниц, как предназначавшаяся Гефестиону в 324 году, не меньше, чем о вкусе, свидетельствуют об устремленной воле этого человека, намного превосходившей технические возможности искусных мастеров. От статуи к статуе, и чуть ли не от монеты к монете лицо завоевателя, обращаясь к нам, позволяет проявиться другим аспектам его личности. Возвышаясь, человек меняет характер. Наконец, совершенно не имеет смысла выносить нравственное суждение. И тем более необходимо отметить произошедшую эволюцию. Как встретил смерть молодой человек, который никогда не переживал неудач и который в конце жизни заставлял называть себя «непобедимым богом», θεός άνίκητος? Быть может, свое суждение могли бы высказать здесь и врачи. Вообще говоря, все допускают, что на природные задатки, унаследованные от родителей, оказывают влияние воспитание, жизнь в обществе, всяческие потрясения, любовь, честолюбие. Кто, как не психолог, поможет в них разобраться? Я не в состоянии избавиться от мысли, что личность Александра составляла целая череда персон, то есть масок в латинском смысле этого слова (persona).

Однако стоило Александру умереть и превратиться в набальзамированный труп, как в воображении потомства его скрыло от глаз еще большее число масок. Всякий народ, даже всякий рассказчик почитал себя обязанным толковать тени, пробегавшие по этому бесстрастному лицу, которое можно было наблюдать на изваянном из хрусталя смертном ложе, под сводами небольшого мавзолея в Александрии до самого конца язычества. Для Птолемеев и их придворных это был живой бог, сын и дальний потомок богов. Его присутствие было гарантией законности и авторитета новой династии, тридцатой по счету в Египте. Отсюда — двойственная и неясная ситуация, наблюдаемая нами ныне.

Для Арриана из Никомедии, который около 140 года н. э. писал свой «Анабасис» или «Поход Александра» к глубинам Азии, «Птолемей и Аристобул более достойны веры: Аристобул потому, что проделал кампанию с Александром, а Птолемей — потому, что не просто следовал за ним, но потому, что такой царь, как он, больше кого-либо другого постыдится лгать. А поскольку писали они уже после смерти Александра, они не были связаны каким-либо обязательством, и никакая нужда в деньгах не побуждала их к искажению действительности» (I, 1, 2). Неплохое определение объективности — или изящный софизм, дошедший до нас из середины II века н. э., явившегося свидетелем возрождения греческого риторического искусства! «Это произнес и даже записал царь по божественному праву; таким образом, это правда».