Александр Суворов

Гренадеры-молодцы,Други-братья-удальцы!Запоем мы трыцко-хватскоПро житье-бытье солдатско!

Ой, мамынька! Пропали мои ноженьки – не шевелятся!..

К ночи на гумнах деревни с подветренной стороны пылало множество костров. От огня оплывал и оседал снег. Поспели каши, заправленные салом и щедро сдобренные стручковым красным перцем. Солдаты наелись и повеселели. Послышались песни. Уже никто не хотел оставаться в дымных избах – все выбрались на волю, к огням. Между кострами шныряли в полушубках, подметая полами снег, мальчишки и девчонки. Суворова звали от одного огня к другому: «Подите, господин капрал, и у нас погрейтесь!» Внезапно перед Суворовым предстал Петров, веселый, в чьих-то стоптанных валенках и хмельной, – видно, в деревне сыскалось и вино.

– Вот он, наш капрал! Ура! Спляшем! Знаете «Слушай, радость!»?

– Как же не знать, знаю. В деревне рос!

– Ребята, становись кругом!

«Слушай, радость!»

Образовался широкий круг. Посредине, между жарко пылавшими двумя кострами, оставались только Суворов и Петров.

– Девкой будете или кавалером? – спросил его Петров.

Суворов, не отвечая, приосанился и, сняв шляпу, церемонно поклонился Петрову, потом неожиданно запел басом:

Слушай, радость, одно слово!Где ты, светик мой, живешь?

Там ли, где светелка нова?Скажи, как ты, мой свет, слывешь?Как и батюшку зовут,Расскажи все, не забудь.Что спешишь теперь домой?Ах, послушай! Ах, постой, постой!

Петров по-бабьи метнул глазами на Суворова, потупился, повернулся к нему спиной и ответил тоненьким притворным голоском:

Полно, полно, балагур!Мне пора идти домой,Загонять гусей и кур,Чтоб не быть битой самой.Тебе смехи ведь одни,Не подставишь ты спины.Поди, поди, не шути!Добра ночь тебе! Прости, прости!

Суворов приложил шляпу к сердцу.

Ты не думай, дорогая,Чтобы я с тобой шутил.Для тебя, моя милая,Весь я дух мой возмутил.Что спешишь теперь домой?Ах, послушай! Ах, постой, постой!

– Уговаривай, уговаривай! – поощряли Суворова из круга.

Но «девка» не сдавалась… Петров сделал уморительную старушечью рожу и, жуя конец посконной тряпки, повязанной на голове, шамкал:

Господин ты мой изрядной,Как ты можешь говорить со мной,Девкой неученой,Я не знаю в свете жить.Я советую тебе выбрать равную себе.Поди, поди, не шути! Добра ночь тебе!

Прости, прости!

Петров низко поклонился Суворову, коснувшись пальцами земли. Суворов лихо закрутил воображаемый ус, обошел Петрова кругом вприсядку и возобновил ухаживание:

Ах, свирепа, умилися,Не предай меня в тоску!Не хочу слышать про ту,Про притворну красоту.Что спешишь теперь домой?Ах, послушай! Ах, постой, постой!

– Держи ее, держи! – взволнованно кричали из круга одни солдаты.

– Девка, не сдавайся, беги! – советовали другие.

Петров кинулся бежать. Суворов за ним погнался.

Петров хотел с разбегу пробить головой круг и вырваться на волю. Его со смехом отшвырнули. Упав навзничь, он плачущим голосом напевал, дрыгая ногами:

Отпусти меня, пожалуй,Мне с тобой не сговорить.Мне делов еще немало:

Щи варить, бычка доить,Масло пáхтать[75], хлебы печь,Овес шастать[76], братцев сечь…Поди, поди, не шути!Добра ночь тебе! Прости, прости!

Вскочив на ноги, Петров напрасно искал спасения, с криком бросаясь во все стороны. Его отталкивали, он валился в снег под ноги Суворову и сбивал его наземь. Наконец Суворов крепко обнял Петрова за плечи, и тот, вспыхивая, пропел последний куплет:

Убирайся, не шути!Поди, бешеной!Прости, прости!

Суворов равнодушно отвернулся. Петров жалобно закричал:

– Ванька!

– Здеся! – отозвалось из круга с разных мест.

– Поди сюда!

– Иду! – рявкнуло сто глоток со всех сторон.

Суворов встал в кругу, подбоченясь:

– Выходи, выходи, Ванька!