Александр Тиняков. Человек и персонаж

1915-й – год расцвета Тинякова и критика, и публициста. Откликается, причем не дежурно, с душой и позицией, на десятки книг, полемизирует не только с Сологубом, Шагинян, но и с Розановым, Бердяевым, Леонидом Андреевым, рассуждает о разных проблемах бытия и месте России в мире («На Западе стремятся поработить себе природу, – мы должны стремиться к творческому, но мирному сотрудничеству с природою. Активность Запада и миролюбие Востока должны мы соединить в себе, и плодом этого соединения должна стать наша будущая культура»).

Тиняков гостит у Чуковского и вписывает в его «Чукоккалу» притчу собственного сочинения «Самое дорогое», которую можно найти в повести Варжапетяна «„Исповедь антисемита“…». У самого Александра Ивановича альбом, куда пишут многие известные поэты, в том числе Мандельштам («Заснула чернь. Зияет площадь аркой…»), Ахматова («Я с тобой не стану пить вино…»).

И свои стихи пишутся.

Павших в сраженьях мы горько жалеем, —Мы и жалеть их должны…Но и жалея, проклясть мы не смеемГрозной войны.Стоя над трупом погибшего братаВидя пролитую кровь,Будем мы веровать крепко и святоВ Божью любовь!Скорбь непосильную Бог не возложитИ на былинку в полях…Радость о Господе все превозможетВ наших сердцах!Встретим без ужаса грозные битвы,Встретим без ропота смерть!Ласково примет земные молитвыДобрая твердь!

(Любопытно, кстати, почему сам Александр Иванович не отправился воевать? Молодой, крепкий, патриотически настроенный…)

Наверное, в тот год он почувствовал себя по-настоящему сильным в литературном мире, значимой общественной фигурой. И решил снова ударить по Борису Александровичу. Сначала в письме: «…Направление Ваше очень вредное в общественном отношении. На эту тему можно бы написать интересную статью. Но, кажется, кроме меня, никто не подозревает в Вас декадента-дьяволиста», – а потом и в печати.

В самой, пожалуй, либеральной газете «Речь» Тиняков опубликовал не менее, чем «Критика с погоста», ядовитую рецензию на книгу прозы Садовского «Лебединые клики», подписав ее на сей раз своей фамилией.

…Для г. Садовского современная жизнь, очевидно, слишком «некрасива», слишком бедна и сера, – почему он и путешествует все время по «роскошным чертогам былого». Что же он там видит?

«Литая из золота мебель возвышалась скромно и незаметно», – пишет он на стр. 23; немного дальше он созерцает: «икру бархатно-черную и нежную, как ланиты юного арапа» (стр. 27); еще дальше – «исполинский пирог на необъятном блюде» (стр. 31); у дворецких там – «серебристые голоса» (стр. 64), у героинь – «как звезды, сияли очи; пленительно изгибался рот, схожий с алым розовым лепестком» (стр. 116). Одним словом, г. Садовской совершенно пленен красотой, которой, увы! – уже нет. Все, что было, рисуется ему в ослепительном свете: «В 1755 году первопрестольная Москва хранила еще древний величавый образ», – пишет он на стр. 137, а несколькими строчками ниже поясняет: «от тесноты и кривизны во многих местах не расцепляются возы, и оттого часто среди улицы подымаются крики и брань»… После этого читатель, во-первых, может сказать, что у г. Садовского странное понятие о «величавости», а во-вторых, может усомниться в правильности и всех других описаний г. Садовского[56].

Переписка их заглохла, а в марте 1916-го Садовский ответил Тинякову тем самым стихотворным памфлетом. Началась тиняковская история, в результате которой герой моей книги оказался за бортом литературной и общественной жизни.

* * *

Быть может, когда-нибудь отыщутся мной факты (не исключаю, что ученые ими располагают) его существования с осени 1916 до мая 1918 годов, но пока сомнительное свидетельство Георгия Иванова о том, что Александр Иванович продавал на рынке вещи «при Керенском», публикации в «Исторической вестнике», немногочисленные письма к нему и отрывки из дневника Алексея Ремизова – единственные даже не факты, а штришки.

Для меня загадка, почему Тиняков, свое крестьянское происхождение вспоминавший в 1915–1916-м всё чаще, не попытался прибиться к кружку Клюева. Никто в «Земщине» из новокрестьянских поэтов не печатался, но о симпатии если не к царю, то к царской семье по крайней мере Клюева было широко известно. А Клюев со товарищи стремительно набирали силу, буквально наглели. Сначала Клюев в прямом смысле ставит ультиматум полковнику Ломану, лицу, особо приближенному к императорской семье: