Альманах гурманов

Разве женщина, какой бы хорошенькой она ни была, имей она даже головку госпожи Рекамье, стан мадемуазель Жорж, чарующую прелесть госпожи Анри Бельмон, аппетитную полноту мадемуазель Эмилии Конта, уста и улыбку мадемуазель Арсен и проч., и проч.,– разве может женщина сравниться с восхитительными кагорскими, лангедокскими и севеннскими куропатками, чей божественный душок способен заглушить даже аравийские благовония? Неужели вы осмелитесь сравнить женщину с паштетами из гусиной или утиной печенки, которым города Страсбург, Тулуза и Ош обязаны большею частью своей славы? Разве может женщина соперничать с языками в чехле из Труа, с колбасами из Лиона, с итальянским сыром, составляющим славу Парижа, и арльскими колбасами, которые внушают нам столь великое почтение к поросячьему роду? Разве можно сравнить разрисованную и гримасничающую женскую мордашку с восхитительной вогезской или арденнской бараниной, которая так и тает во рту? Разве можно отрицать, что самые совершенные женские прелести не идут ни в какое сравнение с неизъяснимыми совершенствами понтуазских или руанских телят, которые белизною кожи и нежностью мяса затмили бы самих граций? Найдется ли на свете Гурман-извращенец, который предпочтет хилую и тощую красотку тем сочным, могучим филейным частям, чья кровь заливает мясника, а мякоть пьянит едока?[405] О несравненное жаркое! В твоем обширном лоне, основании жизни и источнике чувствований, Гурман черпает самый смысл своего существования, музыкант – свой талант, любовник – свою нежность, а поэт – свой творческий дар! Какое может быть сравнение между пикантной, но помятой особой женского пола и бресскими пулярками, манскими каплунами или девственными петушками из края Ко, чья красота и сочность возбуждают все чувства одновременно и чудесно услаждают нервные окончания самого прихотливого нёба? Заметьте, господа, что я еще не сказал ни слова о паштетах из питивьерских жаворонков, амьенских уток или шартрских хрустанов, из мецских малиновок, финистерских куропаток или алансонских гусей; я не призвал к себе на помощь ни константинопольские копченые языки, ни гамбургскую копченую говядину, ни остендскую треску, ни устриц из Маренна и Дьеппа, Канкаля и Этрета́; я умолчал о бретонском коровьем масле и о восхитительных сотвильских сливках; больше того, я пренебрег аргументами самыми вкусными и сладкими и оставил без упоминания ореховое варенье и яблочное желе из Руана, турский чернослив, груши свежие и сушеные, реймские пряники и тамошние “монашки” с глазурью, мецские сливы и барский крыжовник, орлеанское айвовое варенье и дижонский барбарис, изюм из Роквера и виноград из Малаги, фиги из Прованса, чернослив из Бриньоля, мускат из Пезена́, королевские сливы и обсахаренный померанцев цвет из Ажена, розовые и ванильные леденцы из Монпелье, яблочное и абрикосовое варенье из Клермона и засахаренные фрукты из Бокера и Безье и проч.; я не воспользовался в нашем споре такими безотказными аргументами, как бордоская анисовка, данцигская водка, настойка на миндальных косточках из Фальсбурга, анисовка и киршвассер из Вердена, ликер-крем мокка из Монпелье, Колладонова вода из Женевы, розовое масло из Сета, жасминовое масло из Марселя (наилучший из всех ликеров, производимых во Франции), вишневая ратафия из Лувра и Гренобля, вода с побережья Сент-Андре, тонкие ликеры господина Ноэля Ласерра и господина Фоллопа, аравийский ликер-крем господина Лемуана, сиропы господина Танрада, наконец, человечий бальзам, индийский лес, мятный ликер-крем и прочие ликеры с Мартиники и проч., и проч., и проч. Скажите же спасибо, господа, за то, что я не прибегнул к этим неопровержимым доказательствам, и ответьте по чести, можно ли не предпочесть эти восхитительные яства и упоительные напитки женским капризам, причудам, прихотям и даже, осмелюсь вымолвить, недолговечным милостям! Вообразите перечисленные мною кушанья, приготовленные наилучшими поварами новой Франции, поджаренные валлонскими жарильщиками, разделанные германскими дворецкими, и попробуйте сказать, что женщины вам дороже!..

Подведем итоги: согласитесь, что радости, даруемые вкусной едой богачу-Гурману, должны занять первое место в иерархии человеческих наслаждений: они куда продолжительнее, нежели те, какие доставляет нарушение шестой заповеди Господней[406]; они не влекут за собой ни изнеможения, ни отвращения, ни страхов, ни угрызений совести; источник их вечно полнится и никогда не иссякает; они не истощают силы и не угнетают мозг; напротив, их счастливым следствием можно почитать крепкое здоровье, светлые мысли и незабываемые ощущения. Эти радости не только не порождают сожалений, не располагают к ипохондрии и не внушают человеку ненависти к самому себе, а зачастую и к ближним, но, напротив, озаряют лицо Гурмана тем выражением блаженства, какое отличает всех верных служителей бога Комуса и какое так непохоже на бледную вытянутую физиономию робких вздыхателей».