Альманах гурманов

Как бы там ни было, следует признать, что эти строки содержат великую истину, ибо нет на свете ничего более коварного, чем обед по-дружески. Заметьте, что мы отличаем обед по-дружески от дружеского обеда – собрания в высшей степени приятного и в высшей степени роскошного. Наречие в данном случае решительно не сходно с прилагательным, и, переменив часть речи, мы рискуем полностью переменить качество трапезы. Так что, прежде чем принять приглашение, надобно внимательно в него вчитаться; язык у нас точный и тонкий, созданный для умов проницательных, знающих силу слов и памятующих о различиях между ними.

Мы называем обед по-дружески форменным коварством, потому что в этом случае под предлогом великой дружбы нам предлагают поесть гораздо хуже, чем мы бы поели у себя дома, а такого оскорбления истинный Гурман простить не вправе.

Если человек, которого вы застали усаживающимся за стол или за ним уже сидящим, от чистого сердца предлагает вам разделить с ним обычную его трапезу, вам самому решать, достаточно ли вы голодны, чтобы принять приглашение. Вы предупреждены, вы видели все своими глазами и, что бы ни положили вам на тарелку, уже не вправе роптать. В любом случае такая трапеза лучше обеда по памяти (о котором мы рассказали в начале этого тома нашего альманаха), а ведь зачастую ничего иного судьба нам и не предлагает. Не такой обед ex abrupto[559] имеем мы в виду, когда говорим об обеде по-дружески. Вдобавок, когда хозяин дома приглашает вас за свой стол внезапно, он наверняка изо всех сил постарается скрасить вам эту импровизированную трапезу. Кушаний будет немного, зато вина окажутся отменными; если Амфитрион знает в них толк, он самолично отправится в погреб и достанет из укромного местечка несколько бутылок наилучшего своего вина, которое почтет за счастье распить вместе с вами. С таких обедов гости нередко выходят навеселе, а порой даже под мухой (тем, кто не знает, что означает на гурманском языке быть под мухой, мы объясним это в другой раз[560]); во всяком случае, некоторая легкость в мыслях отобедавшим обеспечена.

Есть и другой случай, когда роптать вам не приходится. Бывает так, что в ту самую минуту, когда вы усаживаетесь за стол, гость без лишних церемоний высказывает желание отобедать вместе с вами[561]. Такой гость поведением своим избавляет вас от всех тревог; ему не позволительно привередничать, а вам позволительно не слишком о нем печься. Если обед ему не понравится, пенять ему придется только на самого себя, на собственную дерзость и нескромность; ибо разве не дерзость – врываться в дом без приглашения и срывать покров с тайн кухонных и столовых? Это ведь все равно что проникнуть без предупреждения в спальню к перезрелой кокетке и застигнуть ее врасплох за туалетом.

Две трапезы, только что нами описанные,– суть самые обычные обеды, в которых принимает участие гость нежданный или незваный. Различаются они лишь тем, что в первом случае Амфитрион приглашает вас к столу, чтобы избавить от необходимости обедать по памяти, а во втором нахальный прихлебатель приглашает себя сам и, свалившись вам на голову, как бомба, в ту самую минуту, когда вы менее всего этого ожидали, вынуждает вас разделить с ним трапезу. Первый случай – недоразумение, справиться с которым помогут доброе сердце и доброе вино, второй – бедствие, отплатить за которое помогут холодный прием и скверное пойло.

Что же касается обеда по-дружески, он ничуть не похож на эти две трапезы. На обед по-дружески вас приглашают – то ли потому, что не могут поступить иначе, то ли из тщеславия, то ли еще по какой-то причине, но при этом не желают издерживаться на прием. Скряги (которых не следует путать с людьми прижимистыми, ибо эти последние сохранили хоть какие-то остатки стыда) вообще созывают гостей исключительно на обеды по-дружески; было бы куда лучше, если бы они не звали к себе вообще никого и никогда. Обед по-дружески, таким образом, представляет собой плод борьбы самолюбия со скупостью; впрочем, исход этой борьбы предрешен: побеждает всегда скупость.