Амето

Еще длилось сладостное пение Теогапена, когда Лия с двумя красавицами изящным движением поднялась, чтобы почтительно приветствовать двух других; желая ли укрыться от жары, или послушать новый напев, или просто присоединиться к подругам, они радостно направлялись к лужайке.

Пришедших встретили радушно, приветливой речью, и новое дивное зрелище тотчас привлекло внимание недремавшего Амето; возомнив себя не на земле, а на небе, он глядел с равным изумлением на явившихся раньше и на вновь пришедших, всех почитая не смертными, а божествами. Одна, отложив лук, колчан и стрелы, почти против воли опустилась на предложенное ей подругами, в знак уважения, самое возвышенное место среди трав и цветов; мановением изящной руки смахнула тончайшим покрывалом с блестящего чела выступившие от жары капли влаги и всем уподобилась распустившейся на заре розе. Другая, отложив снаряжение и отерев влагу белоснежной повязкой, окутанная тонким покрывалом, принимая знаки почтения от подруг, уселась рядом с первой; и вот уже обе, обратившись в слух, внимали поющему Теогапену. Но Амето, которого зренье наслаждалось не меньше, чем слух, в меру сил внимая пению, не отрывал взгляда от вновь пришедших. Первую Амето уподобил, и по праву, Диане; ее светлые волосы, ни с чем не сравнимые блеском, без всякой замысловатости были собраны на темени изящным узлом, а пряди покороче свободно ниспадали из-под зеленой листвы лаврового венка, часть же, отданная во власть колеблющего их дуновенья, рассыпалась вдоль нежной шеи, сделав ее еще более привлекательной. Обратившись к ним всеми помыслами, Амето постиг умом, что длинные, светлые, обильные волосы служат женщинам лучшим украшением и что если лишить волос саму Цитерею, любимую небом, рожденную и возросшую в волнах, исполненную всяческой прелести, то едва ли она сможет понравиться своему Марсу. Словом, благородство волос таково, что в каком бы драгоценном, расшитом золотом и камнями платье ни появилась женщина, она не покажется нарядно убранной, если не уложит должным образом волосы, однако этой естественный беспорядок прядей придавал в глазах Амето особую прелесть. Венок из лавра с множеством листьев и тончайшая пурпурная фата, дающая светлому лику благодатную тень, прикрывали лоб изумительной красоты; кончики листьев почти касались удлиненных расставленных бровей, черных, как у эфиопов, и под ними два ярчайших глаза мерцали, как утренние звезды; не глубоко посаженные, но и не выпуклые, большие и продолговатые, цветом карие, они изливали любовный свет. Нос и алые щеки, не излишне пухлые и не впалые от худобы, но умеренные, радовали взор; рот, не растянутый чрезмерно, но, напротив того, крохотный, и губы, подобные алой розе, заставляли при взгляде на них желать сладостных поцелуев. И нежное горло, и ослепительная, без единого изъяна шея, великолепно покоящаяся на соразмерных плечах, в своей прелести вожделели частых объятий. Росту высокого и дородная, сложением совершенная, как никакая другая, она восседала, окутанная турецкой, алой, как кровь, тончайшей тканью, усеянной мелкими золотыми пташками так, что любезный покрой наряда открывал обозрению большую часть белоснежной груди. Амето не в силах был отвести взгляд от округлых плодов, точно желавших выставить свою упругость вопреки одеянью, хотя их пыталась уберечь от взоров пурпурная накидка, переброшенная одним концом через левое плечо и на нем закрепленная, а другим – двойной складкой ниспадающая вдоль колеи. И, услаждая зренье видом рук и прекрасных кистей под стать дородной груди, Амето всюду силился проникнуть, куда есть доступ внимательному взору, ибо подобные прелести велели прозревать еще большие, скрытые, и искать их на деле или взглядом со жгучим желаньем. Такою, мнил Амето, предстала Дафна взорам Феба или Медея глазам Ясона, и про себя повторял: «О, счастлив тот, кому дан в обладанье столь благородный предмет».