Анатолий Собчак: тайны хождения во власть

Самым образованным среди жующих, полагаю, был сидящий ко мне спиной Анатолий Чубайс, уже владевший ко времени этого обеда дипломом кандидата экономических наук. Его собутыльникам, Егорову с Беляевым, удалось к сорока годам только добраться до звания обычных очных аспирантов одного и того же среднего экономвуза, что в их возрасте характеризует скорее диагноз, чем профессию. Единственная проблема Егорова в жизни заключалась в том, что, если другим было хорошо, то ему от этого становилось плохо. А искренне он умел радоваться только неприятностям окружающих. Свою стратегическую линию поведения в любом деле он обычно мотивировал обратно пропорциональной зависимостью между наследниками и наследством. Этот парень под влиянием мстительного чувства был основательно убежден: чем меньше наследников, тем больше наследство. А врал и ожесточенно спорил так дерзко, что несколько раз умудрился надуть самого себя.

Его друг — аспирант Беляев со скрытыми трупными пятнами на серовато-одутловатом лице, выражением напоминавшем христиан времен императора Нерона, когда несчастных насильственно заставляли отречься от Бога, впервые в жизни став депутатом, постоянно пытался повысить свой интеллект за счет появившейся возможности улучшить питание, наивно полагая, что интелектуальный уровень прямо пропорционален качеству съедаемого харча и цене надетого костюма. Он был одержим уверенностью в своей способности с ходу, без всякой подготовки и с успехом управлять чем угодно: от жилконторы до страны в целом, если только его будут вкусно кормить и красиво одевать. Судя по его выступлениям, вся жизненная философия Беляева основывалась лишь на одном расхожем банальном заблуждении, ибо известно: дорогим ошейником породу дворняжке изменить нельзя.

Четвертым за их столом, широко раздвинув локти, сидело какое-то неопознанное мною бородатое мурло, фамилия которого сквозь густые, заляпанные сациви, бесформенные заросли на лице не просматривалась. Желание не бриться в большинстве случаев конца ХХ века свидетельствует о дефекте кожи либо ума.

Благодаря настырно-активному тупоумию, полной безграмотности, отсутствию какого-либо путного опыта работы и способностей эти ребята впоследствии займут «достойные» места в управлении разрушенной с их помощью страной: анемичный Саша Беляев сменит в кресле председателя Ленсовета чуть косоглазого Собчака, а затем выдвинется аж в Госдуму первого, внезапного созыва; постоянно угрюмый, как подбитый немецкий танк, Егоров угнездится в высших недрах правительства «обновленной» «демократами» России. А рыжий Чубайс это правительство почти возглавит, грубо нарушив завещание всуе и в розницу почитаемого нынешними «демореформистами» Петра Великого, заявившего летописцам о невозможности допущения до Сената рыжих, косых и бородатых, дабы не случилась беда.

Подобная рекомендация великого человека потомкам основывалась на собственном богатом государственном опыте, родившем аксиоматичную уверенность: людям физически и морально ущербным доверять власть нельзя ни в коем случае. Иначе они ею будут компенсировать свои недостатки и изъяны. А вместо бескорыстно идейного служения государству примутся вредить, грабить, издеваться, притеснять и унижать подданных вместе со страной.

Как-то в одну из столичных командировок пришлось отправиться вместе с депутатом Васильевым. До выборов он был другом и коллегой Чубайса. Также трудился в лаборатории экономического вуза. Имел сильно обсыпанный перхотью постоянно застуженный нос, нечистую кожу, неплохой финский костюм с засаленным вокруг шеи воротником, малахольную манеру говорить и прямо-таки клиническое улыбчивое с легким прищуром терпение мышеловки, которая выглядит в отличие от кота совсем невинно, но в итоге хлопает по башке бедную мышку. Всю дорогу до Москвы Васильев потешал меня своими теориями. Например, для экономии продовольствия рекомендовал иногда блюсти в стране общий великий пост вплоть до запрета собакам грызть кости в страстной четверг, несмотря на то, что псы были абсолютно непричастны к таинствам искупления. Васильев также поведал мне о политике, которая ему представлялась дамой далеко не первой свежести, но все еще трепещущей от неслыханной необузданности своих новых увлечений. Поэтому якобы в отношении ее не может быть вообще никаких принципов.

Перед сном мой попутчик советовал чтить лишь богатство и презирать труд. Протестовал против женской мускулинизации и призывал громить систему банковских операций страны. Под занавес этот достойный сочлен свежего движения «демократических преобразований» сообщил мне полушепотом, что любовь к «демократии» — явление аномальное, свидетельствующее о психической неполноценности влюбленных в нее. В общем, Васильев был слишком путан и вертляв помыслами, чтобы сойти за русского, больше смахивая на эфиопского еврея — гордый продукт любви разноцветных изгоев.