Андрей Громыко. Дипломат номер один

Николай Викторович испугался и пошел на попятную. Он сразу сказал, что Брежневу на месте виднее, как вести дело с американцами, а политбюро в любом случае поддержит его решение… Леонид Ильич, которого полностью поддерживал Громыко, вновь настоял на своем. Но все эти споры ему дорого обошлись – во время переговоров у него случился спазм сосудов головного мозга. А после встречи с президентом Фордом произошло уже серьезное нарушение мозгового кровообращения. Брежнев заметно сдал. Глаза у него стали злые и подозрительные, вспоминал Валентин Фалин, пропал юмор. Леонид Ильич не мог запомнить важные детали и на переговорах иной раз начинал импровизировать. Поэтому установилась такая практика: Брежнев зачитывал подготовленные заявления, а потом уже Громыко вел дискуссию.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, президент США Дж. Форд, госсекретарь США Г. Киссинжер и министр иностранных дел СССР А.А. Громыко во Владивостоке. 1974

[ТАСС]

Позитивный импульс зарубежных визитов генерального секретаря быстро затухал. Другие члены политбюро, менее сентиментальные, чем Брежнев, да и вся критическая масса партийного аппарата все равно воспринимали Соединенные Штаты и Запад в целом как врага, которому надо противостоять.

Черняев рассказывал, как перед ХХV съездом в Завидово, где Брежневу готовили отчетный доклад, Леонид Ильич вдруг вспомнил Карибский кризис:

Л.И. Брежнев и Дж. Форд у резиденции американского гостя во Владивостоке. 24 ноября 1974

[ТАСС]

– Никита хотел надуть американцев. Кричал на Президиуме ЦК: «Мы попадем ракетой в муху в Вашингтоне!» И этот дурак Фрол Козлов ему вторил: «Мы держим пистолет у виска американцев!» А что получилось? Позор! И чуть в ядерной войне не оказались. Сколько пришлось потом трудов положить, чтобы поверили, что мы действительно хотим мира. Я искренне хочу мира и ни за что не отступлюсь. Однако не всем эта линия нравится. Не все согласны.

Помощник генерального секретаря Александров-Агентов возразил:

– Ну что вы, Леонид Ильич. Население страны двести пятьдесят миллионов, среди них могут быть и несогласные. Стоит ли волноваться по этому поводу?

Брежнев отмахнулся:

– Ты не крути, Андрюша. Ты ведь знаешь, о чем я говорю. Несогласные не там где-то среди двухсот пятидесяти миллионов, а в Кремле. Они не какие-нибудь пропагандисты из обкома, а такие же, как я. Только думают иначе!

Л.И. Брежнев и Дж. Форд во время беседы. 23 ноября 1974

[ТАСС]

Вместе с тем не следует преувеличивать способность Брежнева здраво оценивать то, что происходило за границами Советского Союза. Посол Добрынин вспоминал беседу с генеральным секретарем один на один осенью 1976 года, когда в США в разгаре была предвыборная кампания. Брежнев искренне удивлялся, почему Джеральд Форд не сделал знаменем своей кампании «борьбу за мир», что повело бы за ним «всех честных американцев». Добрынин пытался объяснить ему настроения американцев, но успеха не имел. Брежнев оставался в плену идеологических догм. Он хотел улучшения отношений с Америкой, завидовал ее успехам, но верил, что рано или поздно социализм повсюду победит в соревновании с капитализмом.

Игра в шахматы по-крупному

Андрей Андреевич мог часами вести переговоры, ничего не упустив и ничего не забыв. Перед Громыко лежала папка с директивами, но он ее не открывал, вспоминал переводчик Суходрев. Он делал пометки синим карандашом. Если речь шла о сложных разоруженческих материях, где важна масса цифр и технических подробностей, то он зачитывал только цифры. Все остальное держал в голове, хотя его коллеги, в том числе американские госсекретари, преспокойно листали толстые папки и просто зачитывали все важное.

Громыко серьезно изучал своего будущего партнера на переговорах, пытался понять его методы ведения беседы, расспрашивал послов о будущем собеседнике. Он обладал уникальной памятью. Мог вдруг поинтересоваться каким-то событием, скажем, двухмесячной давности, и его помощники и заместители часто оказывались в неловкой ситуации, поскольку не помнили, что же там произошло. Когда возникала проблема, он сразу искал аналог в истории дипломатии. И если находил, то знал, как решить новую проблему.

– У всех память разная, – говорил Громыко. – Но если дипломат укрепляет себя в мысли, что память у него слабая, то это просто скверно. Разумнее не жаловаться на свою память, а тренировать ее и развивать.

Громыко сознавал, какой ущерб может причинить неправильно сказанное слово. Хорошие дипломаты отличаются от плохих и посредственных умением четко формулировать. Все важнейшие документы ложились на стол министра. Дипломаты часто поражались точности его правки, он чувствовал тончайшие нюансы.