Андрейка

Здание комендатуры одной своей стороной примыкало к особняку коменданта, и Краузе решил избавить себя от хождения на службу кружным путем, по улице, и приказал прорубить калитку в заборе. Теперь он мог со своего двора прямо пройти на территорию комендатуры. Этот путь, протяженностью около пятидесяти метров, стал запретной зоной для всех, в том числе и служебных лиц, и усиленно охранялся солдатами.

Возглавив комендатуру в Липене, Краузе сам занялся Андрейкой и бабушкой Василисой. Он приказал содержать мальчика в отдельном помещении и сам учинял допросы. Присутствие этих людей из Каменки как бы успокаивало его, в какой-то мере гасило горечь и ужас, которые испытывал комендант после разгрома каменского гарнизона партизанами. Да и надеялся он, что с их помощью доберется в конце концов до тех, кто разгромил гарнизон Каменки и кто, избави бог, может побеспокоить его в Липене.

Но, несмотря на страхи свои, Краузе внешне выглядел очень бодрым. Он радовался, что не только остался жив, но и имеет бесспорное доказательство своего «предвидения» — двух живых каменских партизан. Правда, были минуты, когда он сомневался в принадлежности Андрейки и старухи Василисы к партизанам. Роман Томашук, захватив Андрейку, так и не смог с той поры больше сделать ничего путного.

Быть может, лишь благодаря этим сомнениям коменданта и оставались Андрейка с бабушкой все еще живы.

Содержали их в подвале комендатуры: Василису — в помещении, куда сквозь маленькое окошечко пробивался скудный дневной свет, а ее внука отдельно — в темном закутке, заваленном каким-то железным хламом.

Если бы кто только знал, сколько передумал мальчик за долгие дни одиночного заключения! Чтобы отвлечься от тревожных мыслей о маме, он вспомнил, как за два года до начала войны его приняли в пионеры, повязали на груди красный галстук с ровненьким клинышком на спине. Вспомнил — и как будто побывал дома. Он пытался представить себе, где сейчас находится и что делает Саша Бондарчик, остался ли в Минске Валерий Алексейчиков. А где сейчас Кастусь Михальков, вместе с которым жил в лесу, дружил, ходил помогать дядьке Степану?

Андрейка сидел на куске железа, обхватив руками голову. Больше всего хотелось ему сейчас света и простора.

Как хорошо жить человеку на воле! Все перед ним светлое, живое, до всего можно дотронуться руками, дышать полной грудью, идти куда захочешь...

Долгие дни и ночи под арестом, допросы, жестокие издевательства не сломили мальчика. Он быстро взрослел, становился все более подтянутым и серьезным. Воля его закалялась надеждой на избавление и неугасимой верой в то, что советские воины скоро прогонят фашистов с нашей родной земли.

Андрейка перебирал в памяти все те обещания, которые давали ему враги во время допросов, пытаясь выведать, где находится партизанский лагерь. Но он-то знал, как лживы их посулы. Мальчишка не мог не заметить, что в последние дни чиновники комендатуры менее настороженно относятся к нему.

Опять послышался шорох возле дверей, щелкнул ключ в замке, заскрежетало железо, и лучи света озарили подземелье. Андрейка закрыл глаза: свет фонаря до боли резал их. Чьи-то руки просунули и поставили на пол небольшой котелок: это опять принесли похлебку, которую и свиньи не стали бы есть.

Но почему тюремщик не запер дверь? Андрейка поднялся на ноги, осторожно подошел и выглянул в коридор. Там было пусто.

Сердце екнуло: неужели забыли?

Ужом выскользнул он в коридор и осторожно, внимательно вглядываясь во все уголки, двинулся к выходу. Дверь одной из камер была приоткрыта. Сквозь щель Андрейка заметил широкую спину немца. Тот, размахивая котелком, во всю глотку орал на какого-то заключенного. Андрейке это только и надо было: секунда — и коридор уже позади, а дальше ступеньки лестницы из подвала на первый этаж комендатуры. Лестница вывела мальчика как раз к той части дома, которая примыкала к особняку Краузе. Увидав возле выходных дверей часового, Андрейка свернул в длинный коридор, тянувшийся по всему этажу, и бесшумно, ступая только на носки ног, побежал в конец его.

Каждая минута казалась вечностью. Андрейка с огромным напряжением отсчитывал шаги, словно на плечах у него лежала неимоверная тяжесть.

Поравнявшись с одним из окон, мальчик на миг выглянул во двор и тотчас отшатнулся: во дворе много фашистов, а окно все равно заперто, наружу не выскочишь. Где-то послышались громкие шаги. Не раздумывая, Андрейка нырнул в открытую дверь какой-то комнаты и затаился: авось гитлеровец пройдет мимо. Но, видно, не судьба ему была убежать из комендатуры: шаги поравнялись с дверью, и в комнату вошел немец.

На секунду в глазах его промелькнуло удивление, но, тут же опомнившись, фашист подскочил к мальчику и крепко схватил его за руку. Он что-то бормотал по-своему, брызгая слюной, потом зло и небрежно толкнул в шею, схватил за руку и быстро потащил мальчика к наружным дверям, возле которых по-прежнему стоял часовой.

«На допрос»,— мелькнула у Андрейки догадка.