Андрейка

Но нет, не на допрос тащил его этот зверь. Вот и во двор уже вывел, и дальше ведет, торопится, продолжая что-то ворчать себе под нос. «Рус... Краузе... Ждайт...»— слышал Андрейка его слова. И вдруг догадался: «Да он же к коменданту меня ведет! Это же тот немец, который принес в подвал котелок с едой!» Видно, потому и не запер он двери камеры, что должен был доставить пленника к Краузе.

Андрейка сразу успокоился, внутренне собрался. Но тут же испуганно вздрогнул: почему его ведут к высокой ограде, возле которой стоит еще один часовой? И стало совсем страшно: сейчас поставят к забору, вскинут автоматы — и конец... По спине забегали мурашки...

Но в заборе вдруг отворилась небольшая калитка, не замеченная Андрейкой раньше, и немец с силой втолкнул через нее пленника в просторный, чисто прибранный двор, в конце которого под густыми липами оказалось покрытое тусклой темно-зеленой краской двухэтажное здание...

За спиной захлопнулась калитка. И Андрейка остался один.

XII

Запыленный и почерневший Роман Томашук к полудню добрался до Липеня и был арестован первым же встретившимся ему гитлеровцем. Несмотря на то что у Томашука была какая-то бумажка о принадлежности к каменской комендатуре, его посадили в большую камеру предварительного следствия.

Встреча в этой камере с бабушкой Василисой — ее привели туда мыть пол — была для Романа полной неожиданностью. Строгий взгляд старухи принудил его воздержаться от разговора. И только когда на лице Василисы отразилась откровенная радость по поводу того, что и этот «соколик» здесь, Роман Томашук рискнул заговорить:

— Земляка, Васильевна, не признаешь?

Старуха ответила:

— В землю б такого, тогда, может, и признала бы...

— Напрасно сердишься на меня. Я ведь службу нес и должен был арестовать тебя, приказ такой получил. В этом не я, а городские твои виноваты...

Василиса взглянула поверх Романа и, промолчав, отвернулась.

— А ты, может, и не слышала, что с Зиной?— загадочно произнес Роман. Ему хотелось сделать больно человеку, от которого он никогда не видал ни приветливости, ни уважения. Тем более тут.

— Бреши, бреши, пес! — ответила Василиса.

— Бой был в Каменке, и ее убили... партизаны.

Василиса сжала кулаки и рванулась к Томашуку:

— Собака лает — ветер носит! — И она плюнула в его сторону.

Тем временем в комендатуре навели справки, самому Краузе показали документ, выданный на имя Томашука, и вскоре Романа вызвали к начальству. Поговорить с ним пожелал сам комендант. Предатель обрадовался: наконец-то все выяснилось и в этой камере ему больше не бывать! Но перед тем как покинуть камеру, он бросил взгляд на Василису и спокойно сказал:

— Дочери твоей нет в живых... правду говорю, — и вышел.

Краузе слушал Романа Томашука не в комендатуре, а в своем особняке: в последние дни он решил сказаться больным и почти не выходил из дома. Самых нужных ему людей принимал в специальной комнате, где посетители все время находились под неослабным наблюдением стражи.

Томашука комендант встретил, как старого знакомого.

Роман рассказал:

— В Каменке теперь даже Совет работает. Все взрослое население вооружено. В боях партизаны понесли потери. Убита и та учительница, сына которой я задержал...

Краузе кивнул головой, тут же вызвал своего адъютанта и что-то шепнул ему на ухо.

Роман Томашук продолжал:

— Я пришел с хутора прямо в Липень, потому что заходить в Каменку опасно. Окрестные жители рассказывают страшные вещи. Партизаны хозяйничают во всем районе. Всех ваших солдат и наших, полицейских, которые оказывали им сопротивление, перебили поголовно...

Лицо коменданта передернулась. Томашук понял, что не потрафил обер-лейтенанту, и поспешил заговорить о другом:

— Партизаны пугливые... Они все время настороже, ждут вашего нападения...— и поправился: — Ну, с нашей стороны...

Краузе нервно заходил по комнате.

Томашук продолжал:

— Говорят, они намерены, а может, имеют директиву нападать на железные дороги, взрывать рельсы. У них это называется рельсовой войной...

Комендант вдруг остановился напротив Романа Томашука, уставился на него прищуренными глазами. Томашук вскочил с кресла, умолк. Было видно, что Краузе сыт по горло болтовней Романа. Все это коменданту давно известно, ничего нового Томашук ему не сказал.

— У вас мало сведений о партизанах...

Роман порывался что-то ответить, но комендант махнул рукой:

— Мы хотим вас послать на операцию... Это очень нужно...

Долго еще говорил обер-лейтенант Краузе, безбожно коверкая русские слова. Из всей его речи Томашук понял лишь одно: он должен переодеться в более поношенную одежду, сбрить бороду и с поддельными документами отправиться в самое сердце партизанской бригады, чтобы там, на месте, все выведать и ему, Краузе, добыть новые, самые достоверные сведения.

Краузе сверлил Томашука глазами, ждал ответа.

Томашук стоял жалкий, растерянный. По лицу пошли красные пятна.

— Я согласен, — сказал он.

— Получите все, что необходимо, и в добрый час. Но помните,— Краузе поднял вверх большой палец,— об этом знаем только я и вы.

— Спасибо вам, — начал кланяться Роман.— Я все сделаю, я выполню...