Андрейка

— Это верно, — согласился Томашук, но тут же добавил: — Однако у кого родня есть, так тем лучше в деревне, чем в городе; спокойнее, безопаснее здесь. Все норовят в тихие края, чтобы подальше от дорог.

Василиса хотела было возразить — мол, какой уж тут покой,— но успела заметить, как хитро рыскают по избе глаза Романа, и решила перевести разговор на другое:

— Да, война... Наделала она много беды, как воды в половодье...

И умолкла.

Теряя надежду на то, что старуха проговорится, Роман начал хитрить:

— Беды много, но можно и отогнать ее. Жизнь любит, чтобы ее подслащивали, умело пользовались моментом...

Василиса не возразила, ответила будто невпопад:

— Нам, конечно, теперь не до этого. Лишь бы прожить, проскрипеть. Дров вот не на чем привезти. Хлеба нет. Одна картошка...

Роман молчал. Он понял, что старуха может долго разговаривать с ним, очень долго, но нужного ему так и не скажет. Хитра, ох хитра бабка Василиса, умеет держать язык за зубами!

«Хороша птица, видать по полету»,— со злобой подумал Томашук и встал со скамьи.

— Куда ж ты так быстро, Матвеич? — не глядя на него, спросила хозяйка.

Роман сдержался, хотя его и задело, что старуха даже не смотрит на него.

— Пройдусь к старым знакомым, а к вечеру домой. Худо жить одному,— с ленцой ответил он.

— Нелегко, — согласилась бабка, глянув на него через плечо, и стала складывать посуду в большую миску.

— А где это ваша городская? — неожиданно спросил Роман.

— С этого и разговор бы тебе начинать! — бросив ложки в миску, проворчала старуха.

— А ты не сердись, не о тебе же я знать хочу...

— Известно, что не обо мне. Только зачем у меня тогда спрашивать о том, кого в избе нет?

— А когда Зина дома бывает? — вопросом на вопрос ответил Роман.

— У нее спроси. Откуда мне знать, где вас, молодых, черт носит. И дня в своем доме не посидите...

Сказала и отвернулась от Романа, который так ничего и не понял из разговора с ней. Видно, напрасно ходит он, как тот кот, вокруг да около. И захотелось Томашуку броситься коршуном на Василису, схватить за волосы, повалить на пол и бить, бить чем-нибудь тяжелым. Но стоит ли лезть на рожон?

Роман скомкал шапку и, казалось, готов был швырнуть ею в Василису, но та вдруг повернулась к нему и, словно и не было между ними никакого разговора, торопливо сказала:

— Черт знает, что за напасть эти новые хозяева... Хоть бы ты меня защитил, Роман Матвеевич. Грозились последнюю корову забрать. Что мне тогда делать? Милостыню просить? Или головой в омут...

— Если бы мне с Зиной поговорить, я бы...

— Говорите сколько вам влезет, лишь бы немцы последнее не отбирали! — вновь сердито перебила Василиса.

Эти слова старушки ободрили Романа, подали надежду увидеть Зинаиду, а значит, и выпытать кое-что.

— Хорошо, схожу к коменданту,— внушительным тоном пообещал он,— походатайствую за тебя, Василиса Васильевна. Ты вот только помоги мне встретиться с Зиной. У меня к ней душевный разговор.

— Ладно, как-нибудь встретитесь, — загадочно и многообещающе произнесла старуха и, взяв вышитое петухами полотенце, принялась вытирать вымытую посуду.

А обнадеженный Роман надвинул шапку на свою черноволосую взлохмаченную голову и, не попрощавшись с хозяйкой, вышел из избы.

VI

В отряде все ожидали выздоровления Зинаиды Антоновны. План ее удался: одиннадцать гитлеровцев, которых вела она по кладкам через реку Ипуть, отправились на тот свет.

Вот уже шестой день болеет Зинаида Антоновна. Внезапно бросившись тогда после первых выстрелов в реку, она сильно поранила левую ногу.

Андрейка ни на минуту не отходил от матери. Лицо его осунулось, похудело, глаза глубоко запали. Из головы у него не выходил сон об отце. Ему так хотелось встретиться с отцом! И еще хотелось Андрейке, чтобы мама была свидетелем этой встречи, видела, как крепко жмут они друг другу руки и рядом пойдут вслед за танками все дальше и дальше, прямо в Германию. А может, случится так, что Андрейка будет сам управлять танком, прорываться сквозь вражеский огонь, переплывать реки, заходить в тыл противнику и громить беспощадно фашистов!

Богата детская фантазия...

Зинаида Антоновна открыла наконец глаза и, оглядевшись, сразу все вспомнила и все поняла.

Ее испугало застывшее, обтянутое кожей лицо Андрейки, и несколько секунд она внимательно вглядывалась в него. Губы мальчика что-то шептали, и мать встревожилась еще больше: здоров ли ее сын?

Глаза налились слезами — то ли от слабости, то ли от волнения, от боязни за сына. Зинаида Антоновна всем сердцем жалела Андрейку; мал еще, а страдает и мучается наравне с нею и со всеми взрослыми, как равный среди равных участвует в тяжелой, опасной борьбе. Вот и сейчас сидит, сгорбившись, как старичок, над постелью раненой матери в сырой и тесной партизанской землянке, а вокруг тишина, неизвестность...

Зинаида Антоновна обеими руками обняла сына и крепко-крепко прижала к себе. И от этого ей стало легче. Высохли слезы, порозовело лицо. Андрейка чуть отстранился, внимательно всматриваясь в глаза матери.

— Как ты похудел, сыночек! — с нежностью произнесла Зинаида Антоновна.