Ангелы Суджи

Сергей не стал выспрашивать подробности ‒ что от них толку, но почему-то как живого вспомнил Виноградова: крепкий, немногословный, уверенный в себе. Такому только командовать и командовать. Но нет. Не судьба. И Земляков пожалел, что спросил о лейтенанте, дав себе зарок впредь не пытаться узнавать из пустого любопытства о тех, с кем сталкивала судьба на фронте, пусть и с благими намерениями, но это и открывало путь к беспамятству.

Когда они оказались у продолжавших дымиться развалин ферм и опрокинутой водонапорной башни, то ничто не выдавало присутствие здесь противника, но стоило приблизиться первой группе, как из развалил прозвучала очередь, а следом сочный прилёт из гранатомёта.

‒ Хорошее начало! ‒ сказал Земляков Макарикову, примостившемуся рядом. ‒ Думаю, и продолжение будет неплохим.

‒ Я выдвинусь первым, ‒ предложил Роман, ‒ а ты в метрах десяти справа находись и попытайся засечь, откуда стреляют.

‒ Принято! ‒ отозвался Земляков.

Он немного приотстал, дожидаясь выстрелов противника, и они прозвучали, обозначив себя сизым дымком из развалин.

‒ Я засёк его! ‒ крикнул Сергей и, прикрываясь опрокинутым электрическим столбом, пополз к развалинам, не упуская из вида место стрельбы. ‒ Прикрой, когда приготовлю гранату.

Когда столб закончился, обзор заслонила куча мусора. «И это хорошо ‒ всё ближе к цели! ‒ подумал Сергей и приказал себе, словно постороннему человеку: ‒ Держись, милок, ещё немного ‒ и ты у цели!». Он оглянулся на Макарикова, встретился с ним взглядом и указал вперёд, считая, что теперь добросит гранату до цели. И Роман понял его, поднял большой палец и выпустил длинную очередь, и Земляков успел выпрямиться, метнуть гранату, пригнуться, вновь выпрямиться и запустить ещё одну. Рисковал он? Да, рисковал, его вполне могли скосить очередью из соседних развалин, но это произошло так быстро, на что и рассчитывал Сергей, и когда он вновь затаился за кучей, то почему-то запоздало показалось, что сердце вот-вот разорвётся… Посмотрел на Макарикова, но тут прозвучали выстрелы из соседних развалин, даже откуда-то из-под них, и он пополз на выстрелы, но кто-то из своих опередил его, прозвучали несколько хлопков гранат и установилась тишина. Земляков с Макариковым продолжали лежать, ожидая развития событий, но их довольно долго не было, а когда уже устали ожидать, то сначала с левого фланга, а потом и с правого раздались автоматно-пулемётные очереди.

‒ Побежали нацисты! ‒ крикнул Земляков Роману.

Тот поднял большой палец, встал на ноги, начал отряхиваться, словно говоря, что дело сделано, и в этот момент из развалин раздалась короткая очередь. Кто мог стрелять, откуда именно, если полчаса, наверное, оттуда не доносилось ни слуху ни духу. И теперь лишь сизый дымок из развалины указывал на то место, куда Земляков метал гранаты и посчитал, что они нашли свои цели. Но оказалось, что это не так, и кто-то там остался в живых и подло отомстил. Земляков подполз к Роману… У него оказалась простреленной шея, и ничем уж помочь ему было нельзя. Оставалось лишь уничтожить того, кто стрелял. Он понимал, что рискует, что необязательно бросаться с целью немедленного мщения. «Погоди, выжди, ‒ говорил внутренний голос. ‒ Роману всё равно ничем не поможешь, а свою жизнь можешь загубить!». Но и чего-то выжидать не хватало сил. И он пополз к развалинам, а когда оказался от них на уверенный бросок гранаты, то, привстав, метнул её. Когда ничего не прозвучало в ответ, пополз далее, быть может, рискуя ещё больше, но ничего уже не мог поделать с собой. И тогда встал во весь рост перед развалиной, держа автомат наготове, а палец на спусковой скобе, заглянул по ту сторону груды кирпичей и заметил того, кто стрелял в Макарикова, и другого, двухсотого неподалёку от него. Тот, который был живым, лежал с залитым кровью лицом, с текущей же кровью из ушей, и показывал на пальцах что-то гнусное, и Земляков, быть может, впервые за всё время нахождения на фронте, с великим наслаждением прикончил его одиночным выстрелом, пожалев несколько патронов.

Земляков спустился с развалины, упал в молодую траву, и, казалось, что не оставалось сил оттого, что увидел сегодня, за чем наблюдал со стороны, в чём сам участвовал. Окровавленное и страшное в своей ненависти лицо, по сути, не сдавшегося нациста стояло перед глазами. Хотя он ничего не произнёс, но можно было представить по его выражению, что бы он сказал, если мог сказать. «Это не просто война, ‒ горько подумал Земляков, ‒ это взаимное уничтожение. И у каждой из сторон в ней своя правда».