Анна Ахматова. Психоанализ монахини и блудницы

– Хорошо. – Он распахнул передо мной дверцу. – Рад был познакомиться, Татьяна Яковлевна.

Я вышла из машины, подождала, пока он уедет, и неторопливо направилась к больнице. До начала рабочего дня оставалось еще около четверти часа – как раз чтобы обдумать разговор и сформулировать вопросы, которые надо задать Ахматовой. Хочу я этого или нет, но сегодня придется принять решение.

* * *

– Анна Андреевна, какие у вас отношения с сыном?

Она испытующе взглянула мне в глаза и непривычно серьезно и сдержанно ответила:

– Он для меня дороже всего на свете.

– Дороже свободы?

– Да.

– Дороже поэзии?

Она молчала несколько секунд, а потом сказала:

– Это… слишком разное.

– Хорошо, – согласилась я. – Вы готовы на унижение ради поэзии?

Она медленно понимающе покачала головой.

– Нет. Поэт может творить только от души. – И отвечая на следующий вопрос, который мне уже не было нужды задавать, сказала: – А ради сына я готова на все.

Это было важно – прямой ответ на прямой вопрос. Теперь для того, чтобы принять окончательное решение, мне не хватало разве что сущей мелочи. Два раза она уходила от ответа на вопрос о самоубийстве, но я надеялась, что хотя бы на третий раз она ответит откровенно. Тем более мы опять сидели в беседке и у нас было еще минут десять для откровенного разговора.

После долгой паузы, во время которой она молча курила, глядя на меня, я сказала:

– Анна Андреевна, у меня еще один вопрос, и пожалуйста, на этот раз не пытайтесь перевести разговор на другое, иначе я решу, что вы скрываете нечто важное.

– Спрашивайте.

– Вы дважды в своих стихах упоминали возможность самоубийства через повешение. Почему?

Она бросила папиросу и с сухим смешком сказала:

– Мне кажется, психиатры похожи на бультерьеров – если вцепятся, никогда не отпустят. Вы правы, в юности я в Евпатории вешалась на гвоздь, и гвоздь выскочил из известковой стенки. Глупый детский поступок. Он навсегда отучил меня от модной среди поэтов игры в самоубийство. Умереть слишком легко.

Я поверила сразу. Это звучало так естественно и так вписывалось в ее характер и поступки, что не было никаких сомнений в ее правдивости.

– Почему же вы мне не рассказали, когда я вас спрашивала?

– Не люблю об этом вспоминать. Мама плакала, мне было стыдно – вообще скверно.

Я и тут ей поверила, хотя не сомневалась, что была и другая причина – мои пациенты вообще не любят рассказывать о попытках суицида, даже если те были много лет назад. И это вполне естественно, если принимать во внимание нашу психиатрию, официально считающую каждого самоубийцу сумасшедшим.

А она вдруг в приступе откровенности – не могу сказать точно, искреннем или продуманном, – сказала мне:

– Настоящую прививку от самоубийства я получила уже потом. Мой брат отравился, когда у него от малярии умер ребенок. Я почти никому об этом не рассказывала.

– Какой ужас, – пробормотала я, в очередной раз понимая, что годы общения с потенциальными суицидниками нисколько меня не закалили и подобные случаи я все равно воспринимаю болезненно.

– Он оставил нам письмо – замечательное. – Лоб Ахматовой перерезала горькая морщинка. – О смерти ни слова. Кончалось оно так: «Целую мамины руки, которые я помню такими прекрасными и нежными и которые теперь такие сморщенные». Жена его тоже приняла яд вместе с ним, но когда взломали дверь и вошли в комнату, она еще дышала. Ее спасли. Она оказалась беременной и родила вполне здорового ребенка.

Наши взгляды встретились. Ахматова серьезно смотрела на меня:

– После этого мне никогда больше не хотелось играть со смертью.

Дальше спрашивать было не о чем, все выводы, которые можно было сделать из ее слов, я уже сделала. Я поежилась от порыва холодного осеннего ветра и встала.

– Пойдемте в кабинет, Анна Андреевна, нет смысла больше здесь мерзнуть. Я уточню у вас еще несколько малозначительных вопросов и отпущу. Все, что нужно для того, чтобы вынести заключение, я уже узнала.

Она тоже поднялась.

– И каков будет ваш вердикт?

Скрывать что-то не было необходимости, поэтому я без обиняков ответила:

– У вас нет ни малейшей склонности к суициду. Если обойтись без профессиональных терминов, то я скажу так: вы несчастливы, но не загнаны в угол, адекватно воспринимаете окружающую действительность, осознаете свою ценность для общества, и вам есть для чего жить. Признаков психического нездоровья я у вас не заметила.

Мысленно я еще добавила, что она знает вкус славы и, несомненно, рассчитывает вновь его ощутить, а кроме того, она убеждена в своем величии, а значит, ей не нужно доказывать его своей смертью. Но такое, разумеется, не стоит говорить пациенту вслух.

* * *

В кабинете, когда мы обе сели на свои места, я поспешила заговорить первой, чтобы не дать Ахматовой возможности задать мне какой-нибудь вопрос насчет ее диагноза. Уже то, что я ей его сообщила до того, как написала официальное заключение, было нарушением правил. И тем более нельзя было его обсуждать, пусть, на мой взгляд, это было бы весьма познавательно и могло бы еще немало о ней рассказать.

– Анна Андреевна, давайте поговорим о… классической литературе.

Она слегка удивилась.