Анна Каренина. Не божья тварь

Это совершенно нездоровый, болезненный и чрезвычайно пустой принцип, в основе которого нет ничего, кроме желания противостоять. С этим еще не раз столкнется ее муж: она потребует развода (чужими руками) - и он согласится дать развод. Ах он согласен? Ну тогда не надо развода! Она потребует сына - и муж согласится. Ах он опять согласен? И она немедленно забудет про сына. Также этот принцип срабатывает в тех случаях, когда ей предлагается именно помощь - отказом от этой помощи она как бы демонстрирует, что такая женщина, как она, не может нуждаться в чьей-либо помощи.

То же произошло и сейчас. Если бы не Бетси, она отказала бы мужу и в третий раз (мне не нужна твоя помощь!). Но Бетси пришла на помощь - и чтобы отказать Бетси, она вынуждена была принять руку мужа.

И вот они едут в карете. Анна уверена: ее безобразное поведение на скачках обязательно заставит мужа заговорить с ней, хотя он уже давно оставил эту пустую затею. Но ведь тут явно чрезвычайный случай!.. Она побаивается предстоящего разговора с ним, ведь она вовсе не хочет уходить от такого удобного мужа. Она напряженно ждет.

И вот он заговорил. Но опять совсем не так, как хотел. Он хотел мягко. Он хотел тихо. Жалея ее и уважая (да-да!) ее чувства к любовнику, он хотел быть тактичным и кротким. Заметим: и это после всей эмоционально тяжелой для него самого сцены на скачках, которую устроила ему Анна! Но не успел он так заговорить, как в ответ тут же получил злобу - затаенную, но то и дело прорывающуюся злобу. И эта необоснованная злоба, упав на измученные нервы, мгновенно вывела его из себя, и вместо мягкого доверительного разговора, как он и хотел, он лишь сухо - очень, очень сухо - сообщил ей, что она вела себя неприлично, и что он хотел бы, чтобы этого впредь не повторялось, и что он уже просил ее держаться в свете сообразно своему положению замужней дамы, чтобы пресечь сплетни, и что если некогда он говорил о внутреннем - о деле ее совести, то теперь же он говорит только о внешнем - о должном соблюдении ею приличий.

И тут ему становится страшно. Он вдруг понимает, о чем он говорит с ней сейчас, что именно он с ней обсуждает - ее внешнее поведение с любовником, уже только внешнее! Боже мой, так значит все-таки с любовником?! И он сам обсуждает с ней это?! Сам говорит ей, что требует от нее только одного - соблюдения внешних приличий, поскольку внутренние приличия уже давно ею не соблюдены?! Так что же получается, он знал об этом все это время?! Знал и сам скрывал это от себя?! Он в шоке.

Но он зря старается - она вовсе не слушает его. Она думает о Вронском. Бедный, как он там, здоров ли? ах! она так волнуется за него!.. Конечно, вряд ли он теперь, после всего этого, придет к ней сегодня ночью. Так что же получается, она зря так усиленно уговаривала мужа остаться у нее ночевать?.. А что если он теперь и вправду останется?! Она-то ведь хотела, чтобы пришли оба! Но если Вронский не придет, то зачем ей муж этой ночью?! И она демонстративно насмешливо улыбается словам мужа. Словам, в которых так явственно слышится крик о помощи, стон последней надежды - ему так страшно сейчас, что ужасно хочется, чтобы она сама, своими собственными словами, немедленно разуверила его в этом кошмаре, и пусть она даже снова солжет, но пусть она снова скажет, что все его подозрения смешны... И он торопится беспомощно намекнуть ей на это:

"- Может быть, я ошибаюсь, - сказал он. - В таком случае я прошу извинить меня.

- Нет, вы не ошиблись, - сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. - Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас... Делайте со мной что хотите.

И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками".

Да, это был смертельный удар. "Алексей Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда. Но все лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и выражение это не изменилось во все время езды до дачи".

И только уже возле дачи он - убитый, осмеянный, опозоренный человек - сказал ей последнюю, уже никому не нужную и из-за этого тоже немного смешную фразу, которую теперь он только и мог ей сказать:

"- Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, - голос его задрожал, - пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу их вам".

Он высадил ее, развернул карету...

Ну и наплевать. Она проходит в дом. Вскоре от Бетси приходит записка: "Я послала к Алексею узнать об его здоровье, и он мне пишет, что здоров и цел, но в отчаянии". Надо же, как Бетси торопится обрадовать подругу хорошей вестью, да она и впрямь уверена, что Анна всерьез переживает из-за любовника!