Анна Каренина. Не божья тварь

Итак, Вронский жив и даже цел, но в отчаянье. И неудивительно. Он проиграл скачки, а это большой удар по его самолюбию. Он упал, он мог погибнуть - это сильный стресс для всех и всегда. Он потерял лошадь, и хуже того - она умерла по его вине, и это самый болезненный момент для Вронского. Да, можно себе представить, какового сейчас Вронскому от всех этих пережитых несчастий.

А что об этом думает Анна? Сочувствует ли она своему любимому? переживает ли за него? Нисколько. Вот она получает записку от Бетси, из которой узнает, что Вронский в отчаянье, и вот ее первая мысль:

"Так он будет! - подумала она. - Как хорошо я сделала, что все сказала ему [мужу]". Она взглянула на часы. Еще оставалось три часа, и воспоминания подробностей последнего свидания зажгли ей кровь".

Вот так. Ни единой мысли о тяжелом душевном состоянии Вронского, никакого сочувствия к нему, никакого желания утешить и пожалеть - ничего! Он жив, он цел - значит, слава богу, совокупление не отменяется.

До какой же немыслимой степени пуста и глуха душа этой женщины, до чего же она духовный инвалид, что, кроме скудной мысли о скорых плотских утехах, ей и в голову не пришло подумать хотя бы о том, что, возможно, ее любовник сейчас больше всего нуждается в участии друга, а не в пылких намеках любовницы. Что, в конце концов, у него просто ноют ушибленные места и ему срочно нужен компресс. Нет. Ни одной подобной мысли. Я уж не говорю о ее мыслях про мужа, которому она с легкостью причинила жесточайшую боль, - с ним и без секса все ясно.

Впрочем, о муже она все-таки вспомнила: "Муж! ах, да... Ну, и слава богу, что с ним все кончено".

Кстати о признаниях мужу в карете. Занятная деталь. Вот муж искусственно скучным голосом читает ей лекцию о ее недопустимом поведении, а потом и сам ужасается истинному смыслу им сказанного и даже пытается повернуть надежду вспять: может быть, я ошибаюсь, говорит он... Нет, отвечает она, вы не ошибаетесь, я любовница Вронского, я его люблю, а теперь делайте со мной что хотите. После чего как бы в изнеможении откидывается в угол кареты и начинает рыдать.

Казалось бы, искренней не бывает, не так ли? Казалось бы, она выпаливает всю эту информацию мужу в лицо совершенно бездумно, как бы находясь в состоянии стресса, полученного в результате глубочайших потрясений на скачках... Но тогда почему, пребывая в этом неконтролируемом эмоциональном состоянии, когда человек действительно не способен адекватно мыслить, она говорит мужу... не всю правду? Почему она признается ему только в том, что она любовница Вронского, и ни слова не произносит о том, что она беременна? С чего вдруг такая выборочность да еще в таких близких понятиях, когда одно (любовница) автоматически тянет за собой другое (беременна от него)? Разве механизмы избирательности (да еще, повторяю, в столь близких понятиях) не должны отключаться в состоянии стресса? Должны. Стало быть, если эти механизмы присутствуют, значит, никакого стресса, никакого душевного волнения в ней не было и в помине. Все эти истерики фальшивы, все это одно только сплошное удовольствие - удовольствие пострадать, удовольствие насладиться очередным и прилюдным унижением мужа, удовольствие от того, что о ней опять будут говорить в свете.

А про беременность она скажет. Обязательно. Но потом. Она еще успеет использовать свою беременность в нужных ей целях.

9. Письмо к жене. Мост к примирению

Признание жены причинило Алексею Александровичу глубокую боль. К которой то и дело примешивалась... жалость к Анне - да-да, тут нет опечатки, не к себе, а именно к ней! И все-таки от наступившей ясности ему становится немного легче. Что ж. Он говорит себе - что ж, ну и слава богу, что все ясно, что это лучше, чем неизвестность или неясность, что отныне ее больше не существует для него, что она испорченная женщина без сердца и что он всегда, всегда, всегда это знал... Теперь, когда в его положении была ясность, он новыми глазами смотрел в свое прошлое и ясно находил там все признаки ее испорченности, на которые раньше он закрывал глаза, объясняя их себе совсем иначе, чем было в действительности.

Он проходит весь путь от метаний, сомнений и нерешительности до полного отчаяние и злости - бессильной злости обманутого человека, обманутого по всем статьям - и открывшейся ему изменой, и прежним упорным молчанием в ответ на все его попытки выяснить отношения, и бесконечными уверениями, что его подозрения смешны.

В итоге после мучительных разговоров с самим собой он приходит к выводу, что отныне его должно беспокоить только одно - "как наилучшим, наиприличнейшим, удобнейшим для себя и потому справедливейшим образом отряхнуться от той грязи, которою она забрызгала его в своем падении, и продолжать идти по своему пути деятельной, честной и полезной жизни".