Анна Каренина. Не божья тварь

Первое. "Дурное предзнаменование". Важный вопрос, до которого так и не додумался ни один восторженный критик: почему эта мысль пришла в голову только ей? Почему все остальные восприняли это как несчастье - как чужое несчастье, которое не имеет к их жизни никакого отношения, и только одна Анна воспринимает это как предзнаменование? При этом как дурное предзнаменование? Такое ощущение, что она заранее (подсознательно) готова к чему-то подобному - и давно знает к чему, а также чем это может для нее закончится. Такое ощущение, что она этого ждет, и более того - хочет. И это неудивительно. Любовь к разрушению включает в себя и любовь к саморазрушению, страстную любовь - не к смерти, а к процессу собственной гибели.

Второе. Буквально следом после откровенно дежурного утешения Стивы - которое уж никак не могло утешить того, кто увидел в этом действительно то самое дурное предзнаменование, которое так любят наши незатейливые критики и литературоведы, - в общем, сразу же после этого Анна моментально переключается на Вронского, спрашивает про Вронского, интересуется Вронским - как будто напрочь забыв про дурное предзнаменование, от одной только мысли о котором только что - минуту назад! - у нее дрожали губы и она с трудом удерживала слезы. А ведь это замечание о дурном предзнаменовании напрямую связано с Вронским, вернее с нехорошим, некрасивым планом Анны насчет него - с планом, давно ею вынашиваемым и вот только что обретшим потенциального героя для воплощения.

Третье. Удивительно, но факт: это дурное предзнаменование, которое она сама же для себя и отметила, нисколько ее не останавливает! И вот уже спустя всего лишь минуту, как я уже отмечала, она живо интересуется Вронским. Почему? Да потому что план уж больно хорош. А страдания о дурном предзнаменовании для человека, склонного к саморазрушению, на самом деле приятны, этакая щекотка для нервов, игра.

Итак, "А ты давно знаешь Вронского?" - с живостью спрашивает она. Давно, отвечает Стива, и мы все даже надеемся, что он женится на Кити.

"Да? - тихо сказала Анна".

Вот оно! Сказала - тихо. Она ведь уже все давно придумала себе и уже успела примерить это на Вронского - и вдруг этакое препятствие... у него есть невеста, и эта невеста - ее родственница! Похоже, ей придется оставить его в покое, ведь это же нехорошо, некрасиво, подло, в конце концов, отбивать из прихоти чужого жениха, да еще жениха родственницы, да к тому же откровенно позорить этим уважаемое семейство Щербацких. Но как жаль... Ведь она уже настроилась на Вронского! Неужели и впрямь придется отказаться от него?

И, встряхнув головой, "как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей", она быстро уводит разговор в сторону.

Что же это за лишнее и мешавшее? Неужели внезапно возникшее чувство к Вронскому, с которым она обязана теперь распрощаться - хотя бы из приличия, хотя бы из жалости к Кити, хотя бы из уважения к родственникам? Отнюдь. Лишнее и мешавшее ей - это как те самые мысли о приличии, жалости и уважении. Потому что именно эти мысли и мешают ей предвкушать удовольствие от грядущего триумфа и развлечения.

И она быстро переводит разговор на другую тему. Ах, она ведь была так неосторожна - она слишком тихо спросила: "Да?" - это же могло ее выдать, Стива мог невольно запомнить этот интонационный перепад и понять причину ее расстроенности. И она тут же заговаривает Стиве зубы, начиная обсуждать его домашние дела.

Какая мгновенная реакция. Реакция профессионального лжеца.

2. У Долли. Унижение и оскорбление Кити на балу

"Двойственная природа Анны просвечивает уже в той роли, которую она играет при первом появлении в доме брата, когда своим тактом и женской мудростью восстанавливает в нем мир и в то же время, как злая обольстительница, разбивает романтическую любовь молодой девушки".

Ложь Набокова

Эти слова Набокова я достаточно разобрала в своем предисловии. А теперь поговорим о Толстом.

Ощущение лживости, фальши от Карениной прописывается Толстым довольно быстро. Сначала мельком, а в конце романа буквально в лоб.

Вот Долли ждет Анну и раздумывает, принять ее или не принять. Наконец она приходит к выводу, что принять: "Да, наконец, Анна ни в чем не виновата, - думала Долли. - Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу".

И тут же, следом мелькает у нее важная для читателей мысль: "Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта".