А. П. Чехов, по свидетельству современника, заметил однажды: «Люди обедают, только обедают, а в это время случается их счастье, и разбивается их жизнь»[169]
. Эту возможность драматического в обыденном и показывает Чехов в своих пьесах, этот ракурс он и привнес в драматургию. После укоренения на сцене шекспировской традиции с яркими героями, выраженными страстями и противоборствованиями, убийствами, закалываниями, удушениями, пышными монологами[170] Чехов открывает и преподносит к концу XIX – началу XX века свершение драмы и трагедии как повседневности, как «скучную историю». Будучи существенно новым, такой подход встретил обильную критику. И. А. Бунин, например, считал, что хотя Чехов и велик как писатель, но сочинять пьесы он решительно не умеет, и в «Вишневом саде» кроме образа старого слуги Фирса, тысячу раз до того уже в разных вариациях представленного другими, вообще нет реальных, живых персонажей и коллизий.Но именно чеховская тенденция в дальнейшем укрепилась и расширилась, заметно потеснив шекспировскую, и Чехов давно уже признан мировым классиком драматургии. И вот, спустя уже почти столетие после написания Чеховым своих пьес, современный режиссер Анатолий Эфрос увещевает чересчур, на его взгляд, экзальтированно играющего актера вполне чеховскими словами: «Запомните: трагедия – всегда тихая»[171]
. Позволю себе уточнить: она (трагедия) являет себя разнообразно – от шекспировского полюса до чеховского. Кроме того, не будем забывать, что речь не о точке нахождения героя, а о линии его движения (точнее – переплетении, сплетении линий). В этом плане Чехов, по преимуществу, – мастер отображения начинающейся, становящейся, таящейся («тихой») завязки. Шекспир – окончательной, неотвратимой («громкой») развязки.Взаимосвязь этих моментов можно проиллюстрировать, посмотрев с позиции культурно-исторической перспективы на те же пьесы А. П. Чехова, особенно если в мысленном эксперименте попытаться продолжить, представить судьбу персонажей за рамками сцены – тем более что мы хорошо знаем, что в дальнейшем случилось с прототипами этих персонажей, с так называемой «чеховской интеллигенцией», спустя полтора-два десятка лет после обсуждаемых театральных постановок. Заметим при этом – Чехов, на самом деле, не очень-то жаловал «чеховскую интеллигенцию», что видно из его художественных текстов, пьес, но особенно из публицистики. Он считал, что образованное общество не выполняет своей главной роли – подвижнического служения культуре и просвещению, расточая себя долгими обедами, пустыми разговорами и прожектами[172]
. Это состояние упадка духа могло казаться современникам застывшим, «вечным», но на деле было движением, завязыванием, складыванием предпосылок величайших трагедий XX века, перед которыми меркнут любые сценические страсти. Не успевшие постареть, прототипы чеховских героев были ввергнуты в одночасье в войны, революции, гражданскую междоусобицу, стали жертвами большевистского террора, репрессий, концлагерей, и лишь немногие уцелели. Как эпитафия целому исчезнувшему строю звучат слова Александра Блока: «Затопили нас волны времен, и была наша участь мгновенна». Такова оказалась шекспировская развязка чеховской завязки[173].Возвращаясь к основной теме нашей книги, добавим, что случаи психологической патологии, аномального развития личности тоже являют драмы человеческой жизни со своими завязками и развязками – тихими и громкими, чеховскими и шекспировскими. В этом плане разработка метода анализа клинических данных и историй болезни, который будет представлен в главе IV, может рассматриваться как инструмент выявления типичных сценариев, ведущих к тем или иным вариантам развития личности. Как не вспомнить здесь предложение Л. С. Выготского строить психологию личности в терминах драмы или слова А. Н. Леонтьева, найденные в его дневнике и опубликованные после смерти: «Психология личности есть психология драматическая.
Почва и центр этой драмы – борьба личности против своего духовного разрушения. Эта борьба никогда не прекращается. Суть в том, что существуют эпохи ее заострения…»[174]
Александр Николаевич Боханов , Евгений Петрович Карнович , Казимир Феликсович Валишевский , Алексей Михайлович Песков , Всеволод Владимирович Крестовский , Алексей Песков
Биографии и Мемуары / История / Проза / Историческая проза / Учебная и научная литература / Образование и наука / Документальное