Антология черного юмора

Если обычный англиканский пастор оказывается к тому же выдающимся знатоком математики, искушенным в премудростях логики — что еще может быть нужно для того, чтобы бессмыслица смогла наконец появиться в литературе или, если не появиться наново, то по крайней мере с блеском вернуться на сцену (удивительные стихи Льюиса Кэрролла не могут не напоминать — хотя сами по себе никаких отсылок к прошлому не содержат — некоторые из тех «бессвязных» стихотворений французского XIII века, что известны под названием «проделок» и обыкновенно связываются с именем Филиппа де Бомануара). Важность «нонсенса» для Кэрролла обусловлена прежде всего тем, что он стал для него своего рода жизненным выходом из глубокого противоречия между безусловным следованием религиозным канонам и потребностью основываться на доводах разума, с одной стороны, и четким осознанием своего поэтического дара и ограничениями, обусловленными его профессией — с другой. Особенностью такого исключительно субъективного решения является его тесная связь с феноменом объективным, но расположенным в плоскости чисто поэтической, а именно: перед лицом любого рода трудностей поистине идеальное убежище разум обретает в абсурде. В свою очередь, допущение абсурда открывает для человека то таинственное царство, в котором обитают дети; детская игра, ускользающий от нас с возрастом способ примирять мечту и ее воплощение путем естественного и одновременного слияния — взять хотя бы игру «в слова», — оказывается отныне оправданной и даже возвеличенной. И поскольку влечения, связанные с традиционными «конкретностью», анимизмом или искусственностью детского восприятия и призванные освободить психику от гнета любого принуждения, обычно затухают между пятью и двенадцатью годами, впоследствии нет гарантий от их систематического возвращения в том угрожающем, суровом и бездеятельном мире, где нам выпало жить. Чугунный шар дверной ручки оказывается апельсином, вход оказывается выходом, и поэт Льюис Кэрролл — а на самом деле, преподобный г-н Доджсон, скрывшийся под этим псевдонимом, — подведя девочку к зеркалу и пытаясь объяснить, почему фрукт видится ей в левой рука, тогда как она все еще чувствует его в правой, предположил, что рука-то действительно правая, но находится она «в зазеркалье» (ту же тему зеркальных превращений, но уже в трагических тонах, обыгрывает Жак Риго в своем «Лорде Патчоге»). Решительно, здесь кроется обещание самого что ни на есть настоящего «шиворот-навыворот»-а; нельзя не признать, что в глазах Алисы вся бессвязность, сумятица и, прямо говоря, неуместность этого мира с головокружительной скоростью несется к крохотному ядрышку истины в самом его центре.