Архив Шерлока Холмса. Сыскная полиция

Просто удивительно, что одно из самых сложных и необычных дел, которыми мне приходилось заниматься на протяжении своей долгой профессиональной карьеры, попало ко мне в руки после того, как я ушел на покой, и, что называется, свалилось мне как снег на голову. Это произошло, когда я удалился в свой небольшой дом в Суссексе и полностью отдался спокойной жизни на лоне благодатной природы, о которой много лет мечтал, живя в сером и мрачном Лондоне. В этот период жизни наши с Ватсоном пути почти окончательно разошлись. Он лишь изредка наведывался ко мне на выходных, так что мне самому приходится писать о себе. Ах, если бы мой верный Ватсон был рядом, каким чудесным материалом стало бы для него столь необычное происшествие… Ну, и то, как я блестяще преодолел все трудности, разумеется. Но, увы, мне самому придется рассказывать все своими словами, по-простому, как умею, описывая каждый шаг, сделанный мною по той нелегкой дороге, которая открылась мне, когда я взялся разгадать загадку львиной гривы.

Моя вилла стоит на южном склоне прибрежных холмов, и из нее открывается великолепный широкий вид на Английский канал. В этом месте береговая линия почти вся покрыта ме ловыми утесами, и спуститься с них можно только по единственной длинной и извилистой тропинке, к тому же очень крутой, и на ней ничего не стоит поскользнуться. Тропинка эта выводит к берегу. Это сто ярдов гальки и голышей, которые не заливает даже самый сильный прилив. Но здесь имеется множество крохотных заливчиков и вымоин, которые после каждого прилива превращаются в чудесные бассейны. Этот восхитительный берег раскинулся на несколько миль в обе стороны, и лишь в одном месте его обрывает небольшая бухта, вдоль берега которой расположилась деревенька под названием Фулворт.

В моем владении, которое находится на отшибе, хозяйничаем только я со старой экономкой и мои пчелы. Однако примерно в полумиле от нас находится известная школа Гарольда Стэкхерста «Гэйблз». Это довольно большое заведение, в котором с десяток преподавателей вкладывают в головы молодых людей различные профессиональные знания. Сам Стэкхерст в свое время, кроме того что занимался греблей и являлся одним из лучших гребцов в оксфордской сборной, прославился еще и как прекрасный разносторонний ученый. Мы с ним стали добрыми друзьями в тот же день, когда я приехал на побережье, и это был единственный человек в округе, который мог зайти ко мне в гости без приглашения.

Ближе к концу июля 1907 года на побережье налетел сильный шторм. Ветер дул со стороны моря, принося с собой волны, которые разбивались о подножия утесов и оставляли после себя лагуны. В то утро, когда началась эта история, ветер стих, и все вокруг казалось свежим и чистым. В такой прекрасный день даже мысли о работе казались кощунством, и я вышел из дому, чтобы насладиться кристально чистым воздухом, намереваясь вернуться к обеду. Я шел по тропинке, ведущей к крутому спуску к пляжу, когда меня окликнули. Обернувшись, я увидел Гарольда Стэкхерста, который, улыбаясь, махал мне рукой.

— Какое прекрасное утро, мистер Холмс! Я знал, что застану вас на улице.

— Решили искупаться?

— А, это все ваши старые штучки, — рассмеялся он и похлопал по своему набитому карману. — Да, Макферсон вышел еще раньше, думаю найти его на пляже.

Фицрой Макферсон преподавал в школе естественные науки. К сожалению, у этого красивого и крепкого молодого человека было больное сердце (последствие перенесенного ревматизма), но это не мешало ему оставаться прекрасным атлетом и заниматься всеми видами спорта, не требовавшими слишком большого напряжения. Купался он летом и зимой, и, поскольку я и сам люблю поплавать, мы часто встречались с ним на берегу.

Как только Стэкхерст произнес эти слова, мы увидели самого Макферсона. Его голова показалась над краем утеса, там, где заканчивается тропинка. Потом он поднялся на него и выпрямился во весь рост, пошатываясь, как пьяный, и в следующий миг, вскинув руки, издал ужасный крик и повалился лицом вниз. Мы с Стэкхерстом бросились к нему (до него было ярдов пятьдесят) и, подбежав, перевернули молодого человека на спину. Он умирал. Ввалившиеся стекленеющие глаза и страшные побелевшие щеки не могли означать ничего другого. На одно короткое мгновенье жизнь вернулась в это тело, он чуть подался вперед и из последних сил прошептал несколько коротких слов, как будто хотел предупредить нас о чем-то. Голос его был слаб, он уже почти не мог шевелить губами, и все же мне показалось, что в конце он произнес: «Львиная грива». Это было странно и бессмысленно, и все же я не мог придать этим словам никакого иного значения. Потом он приподнялся, взмахнул руками и упал на бок. Макферсон умер.