Архив Шерлока Холмса. Сыскная полиция

— А что заставило его напасть на них, если он привык с ними играть и выполнять трюки, не покидая клетки?

— Может быть, тот же враг как-то разозлил его.

Холмс ненадолго задумался.

— Вот что я могу сказать о вашей версии, Ватсон. У Рондера было много врагов. Эдмундс рассказывал, что в подпитии он превращался в настоящее чудовище. Эдакий огромный разъяренный бык, он совершенно выходил из себя, ругался на чем свет стоит и набрасывался с кулаками на каждого, кто попадался ему на пути. Думаю, те крики о чудовище, про которые рассказывала наша гостья, были ночными воспоминаниями о покойном благоверном. Однако наши предположения ничего не стоят, пока мы не располагаем всеми фактами. Ватсон, на буфете холодная куропатка и бутылка «Монтраше». Давайте восстановим силы перед поездкой.

Когда нас доставили к дому миссис Меррилоу, первое, что бросилось нам в глаза, — это сама хозяйка, которая своей крупной фигурой перегородила дверь скромного, но уединенного жилища. Было очевидно, что больше всего ее беспокоило, как бы не потерять выгодную постоялицу, и прежде чем впустить нас в дом, она принялась умолять не говорить и не делать ничего, что могло бы привести к такому нежеланному концу. Добившись соответствующего обещания, хозяйка пансиона повела нас наверх по грубой, со сбитой ковровой дорожкой лестнице и впустила в комнату загадочной квартирантки.

Это было небольшое помещение, с тяжелым, спертым воздухом, что и неудивительно, поскольку обитательница почти никогда не покидала этих стен. Судьба как будто покарала эту женщину за то, что раньше она держала в неволе животных, превратив ее саму в зверя в клетке. Она сидела в темном углу в покосившемся кресле. Долгие годы бездействия огрубили ее фигуру, но было видно, что когда-то она действительно была прекрасна и до сих пор сохранила соблазнительную роскошь форм. Густая темная вуаль закрывала ее лицо, но не все, только до верхней губы, оставляя открытым идеально очерченный рот и мягко округленный подбородок. Я легко мог представить себе, что когда-то она и впрямь была удивительно красива. Голос ее звучал мелодично и приятно.

— Значит, мое имя вам знакомо, мистер Холмс, — сказала она. — Я так и думала, что оно приведет вас сюда.

— Вы правы, мадам, хотя я не знаю, как вам стало известно, что я интересовался вашим делом.

— Когда мое здоровье улучшилось, меня допрашивал мистер Эдмундс, местный следователь, он мне и рассказал об этом. Боюсь, что я солгала ему. Наверное, было бы лучше, если бы я тогда все же сказала правду.

— Всегда лучше говорить правду. Но почему вы солгали?

— Потому что от этого зависела судьба другого человека. Я знала, что он был совершенно недостоин того, но не хотела, чтобы его гибель была на моей совести. А ведь мы были с ним так близки… Так близки!

— Но сейчас эта преграда исчезла?

— Да, сэр. Человек, о котором я говорю, умер.

— Тогда почему теперь вы не расскажете все, что вам известно, полиции?

— Потому что мне приходится считаться еще с одним человеком. С собой. Я не вынесу огласки и той шумихи, которая поднимется, если за дело снова возьмется полиция. Мне осталось недолго жить, и я хочу умереть спокойно. Но все же мне нужно было найти кого-то, кому я могла бы поведать свою ужасную историю. Я хочу, чтобы, когда меня не станет, люди узнали правду.

— Вы мне льстите мадам. Но прошу вас учесть, что я — ответственный человек и не могу обещать вам, что после вашего рассказа не посчитаю своим долгом передать дело полиции.

— Думаю, этого не будет, мистер Холмс. Я слишком хорошо знаю ваш характер и ваши методы, так как несколько лет следила за вашей деятельностью. Чтение — единственное удовольствие, которое оставила мне судьба, и я внимательно слежу за тем, что происходит в мире. Как бы то ни было, я не хотела бы упустить случай, может быть, вы как-то воспользуетесь моим рассказом о трагедии, которая случилась со мной. Мне станет легче, если я выговорюсь.

— Мы с доктором Ватсоном готовы вас выслушать.

Женщина поднялась и достала из ящика стола фотографию мужчины. Изображенный несомненно был профессиональным циркачом. Богатырская фигура, могучие руки сложены на мощной груди, из-под пышных усов проглядывает улыбка… Самодовольная улыбка мужчины, знающего вкус победы.

— Это Леонардо, — сказала она.

— Леонардо, силач, который давал показания?

— Он самый. А это… Это мой муж.

Лицо на второй фотографии было ужасным… Настоящий боров, даже лучше сказать, дикий кабан — такими грубыми, звериными были его черты. Легко можно было представить себе этот отвратительный рот чавкающим или испускающим пену в приступе ярости, и эти маленькие свирепые глазки, пронзающие бешеной злостью все, на что падал их взгляд. Дебошир, задира, животное… Все это было написано на грузном лице с тяжелым подбородком.